Московский сыщик. 1903. Книга 3 (СИ) - Шаравин Максим - Страница 2

— Теперь нам нужна кровь, — Давид Моисеевич выпрямился и посмотрел на Рябинина, который молча стоял в дверях. — Сделаем, как учил Василий, Аристарх Платонович. Так у него больше шансов.

Врач повернулся к замершей медсестре:

— Марья! Нужна фарфоровая тарелка, пробирка и физраствор!

Медсестра кинулась к шкафу, сразу доставая всё, что просил Давид Моисеевич.

Он выхватил из её рук чистую пробирку и взял шприц с кровью Василия, которую не слил в таз. Наполнив пробирку, отставил в сторону на край стола.

— Пусть сворачивается. Нам нужна сыворотка, — пробормотал он.

Прошло пятнадцать бесконечно долгих минут. На дно пробирки осел тёмный сгусток, а сверху отделилась прозрачная желтоватая жидкость. Сыворотка.

— Готово, — выдохнул врач. Он обернулся и ткнул пальцем в крепкого молодого городового, который всё это время молча стоял в углу операционной возле дверей. — Ты. Иди сюда. Давай руку.

Парень растерянно моргнул, но спорить не стал. Сделав несколько шагов, протянул руку Давиду Моисеевичу.

Врач действовал как заведённый механизм, повторяя всё, что показывал ему Белозёров. В голове зазвучал голос Василия: «Если сыворотка склеит эритроциты донора — смерть».

Давид Моисеевич уколол городскому пальцу. Выдавил каплю на белую фарфоровую тарелку. Следом капнул физиологический раствор, чтобы эритроциты разошлись. Затем взял пипетку, аккуратно набрал сыворотку Белозёрова из пробирки и добавил в разведённую кровь городового. Перемешал уголком предметного стекла.

Схватил лупу и низко склонился над тарелкой. Секунда. Две. Три. На белом фарфоре, прямо на глазах, в розовой капле начали проступать мелкие красные зёрнышки. Эритроциты намертво слипались в видимые хлопья.

— Склеивается, — выдохнул Давид Моисеевич и посмотрел на Рябинина. — Не подходит! Нужен другой донор. Здоровый мужчина! И быстро!

— Берите мою, — Рябинин подошёл к врачу и протянул руку.

Давид Моисеевич уколол палец судебному следователю. Капля крови на чистый край фарфора. Капля физраствора. И снова сыворотка Василия. Тщательно всё перемешал.

Опять схватил лупу и склонился над тарелкой.

Секунда. Две. Три. Пять. Десять.

На белом фарфоре капля оставалась идеально ровной, розовой и однородной. Никаких красных зёрнышек. Никаких хлопьев. Агглютинации не произошло.

— Подходит! — чуть не сорвавшись на крик, сказал Давид Моисеевич, и в его голосе прозвучало настоящее торжество. — Аристарх Платонович, ложитесь рядом с ним на кушетку! Живо!

Рябинин в два шага оказался у кушетки и лёг, посмотрев на бледного Белозёрова.

Сначала стали возвращаться звуки. Скрип половиц, приглушённое хлопанье дверей, тихие голоса. Потом в нос ударил больничный запах. А следом появилась тупая ноющая боль в груди.

Белозёров с трудом открыл глаза. Белый потолок моментально поплыл, голова закружилась, и Василий сразу зажмурился.

— Очнулся… Слава тебе, Господи, — где-то справа раздался тихий женский голос.

Через несколько секунд хлопнула дверь.

Прошла минута, а может, все пять, когда дверь снова хлопнула и Белозёров услышал топот.

— Василий, — голос Рябинина прозвучал совсем рядом.

Белозёров открыл глаза. Аристарх Платонович склонился над его лицом. Под глазами судебного следователя залегли такие чёрные тени, словно он не спал целую неделю.

— Воды… — еле прохрипел Василий.

Лицо Рябинина сразу исчезло. Через пару секунд голову Белозёрова осторожно приподняли. К губам поднесли стакан. Обычная вода показалась Василию самым вкусным напитком на свете. Сделав несколько глотков, Белозёров закрыл глаза. Его голову аккуратно опустили на подушку.

— «Мясник»? — едва слышно прошептал Василий.

— В прозекторской у Семёна Лукича, — ответил Рябинин, поправляя подушку под головой Белозёрова. — Румянцев его застрелил. Всё, Василий Игнатьевич. Кончился «Мясник».

Дверь распахнулась, и в палату влетел Давид Моисеевич. Он бросился к кровати, бесцеремонно отодвинул судебного следователя и вцепился в руку Белозёрова, нащупывая пульс.

Потом взял стетоскоп, немного откинул одеяло и приложил к груди Василия. Спустя десяток секунд снова укрыл Белозёрова:

— Василий, — позвал он.

Белозёров, приоткрыв глаза, посмотрел на Давида Моисеевича.

— Хорошо, у тебя теперь всё будет хорошо, — прошептал врач, вглядываясь в лицо Василия. — Тебе повезло. Клинок прошёл между третьим и четвёртым ребром. Пробил грудную стенку и задел лёгкое. Как будто сам Бог отвёл руку душегуба. Аристарх Платонович рассказал мне про «Мясника» и что он всегда бил без промаха.

— Гемоторакс? — вдруг спросил Белозёров.

— Да, я откачал кровь, расправил лёгкое и всё зашил. Переливание… — Давид Моисеевич на мгновение замолчал. — Я сделал всё так, как ты показывал. Проверил доноров. Нашёл ту, где не возникло агглютинации.

— Чья? — прошептал Василий.

— Аристарха Платоновича, — сразу ответил врач.

Белозёров скосил взгляд на Рябинина, который стоял рядом.

Рябинин улыбнулся, пытаясь спрятать за этой улыбкой усталость:

— Кровь городового не подошла. Так что теперь мы с вами, Василий Игнатьевич, можно сказать кровные братья.

Василий попытался улыбнуться, но губы слушались плохо.

— Спасибо, Аристарх Платонович. За всё. — Голова снова закружилась, Белозёров закрыл глаза и стал проваливаться в темноту.

— Отдыхай, Василий. Набирайся сил. Мы будем приходить, — произнёс Рябинин.

Но на этот раз темнота была тёплой и спокойной. И в ней больше не было чужих голосов. Не было мыслей.

Время в больнице тянулось очень медленно. В первые дни Василий в основном спал и пил куриный бульон, который медсестра по указанию Давида Моисеевича вливала в него чуть ли не силой. Рана затягивалась слишком медленно. Стоило глубоко вдохнуть или неаккуратно повернуться — в груди вспыхивал огонь.

Но постепенно молодой организм брал своё. Рана заживала. Дышать с каждым днём становилось легче. Через неделю, когда медсестра вышла из палаты, Василий с трудом спустил ноги и сел на кровати.

— Да что ж вы такое делаете? — вскрикнула девушка, когда, вернувшись в палату, застала Белозёрова сидящим. — Быстро ложитесь, иначе Давид Моисеевич ругаться будет!

Ещё через три дня Василий под присмотром пришедшего в гости Воронова сделал первые шаги по палате.

— Василий Игнатьевич, хватит, — сказал Воронов, придерживая Белозёрова под руку.

— Спасибо, Иван Макарович, — произнёс Василий, опускаясь на кровать. — Скоро будет намного лучше.

Давид Моисеевич, пользуясь моментом, превратил палату в настоящий кабинет для допросов. Когда у него появлялось свободное время, он расспрашивал Василия про кровь: про то, как определять группы, как ставить пробу с сывороткой и что за скрытый белок — резус‑фактор, из‑за которого повторное переливание может стать смертельным. Василий объяснял, но избегал любых вопросов о том, откуда ему известны эти вещи. Каждый раз доктор выходил из палаты ошарашенный.

— Если бы я не видел этого своими глазами… — бормотал врач, делая пометки в пухлой тетради. — А потом не сделал это своими руками, я бы никогда не поверил. Но такое переливание сработало со стопроцентной вероятностью. Вы живы. А ведь вас не было, Василий Игнатьевич. Вы умерли в той пролётке. Когда вас привёз Аристарх Платонович, у вас не было пульса и вы не дышали. Я точно могу сказать: вы были мертвы.

Василий молчал, вспоминая голос архивариуса в темноте. «Рано тебе на конечную, Василий». Это не было бредом. Белозёров точно это знал. Сидор Маркович каким-то немыслимым образом был там, вместе с ним. И возможно, именно он не дал ему умереть.

Через две недели к Белозёрову пришли неожиданные гости. Дверь открылась, когда Василий сидел на кровати.

— Доброе утро, Василий Игнатьевич, — произнёс Менахем Лейбович, первым входя в палату. Следом вошёл Арон Абрамович. За ними, неся в руках чехлы для одежды и коробки, зашли Моня и Лёва.

— Доброе утро, — удивившись такому визиту, произнёс Василий.