Московский сыщик. 1903. Книга 3 (СИ) - Шаравин Максим - Страница 1

«Мясник» отступил на шаг, убирая стилет. А потом кинулся в угол, к старым тряпкам и мешкам.

С лестницы донёсся грохот: кто‑то с силой ударил в дверь, так что засов задребезжал. Ещё удар — и дверь распахнулась.

— Стоять! Руки вверх! — рявкнул Румянцев, и тут же прозвучал выстрел.

Архип дёрнулся в сторону. Лицо перекосилось от злобы. Он уже освободил от мешков и тряпок дверь в тайный ход, оставалось только юркнуть туда. В руках моментально появился револьвер. «Мясник» открыл беспорядочную стрельбу, лишь бы заставить преследователей отвлечься. Шаг назад. К двери. К спасительной двери тайного хода.

Выстрелы в подвале оглушали так, что звенело в ушах, а пули крошили кирпич прямо над головами Румянцева и городовых, которые ввалились следом за помощником начальника сыскного отделения. Он упал на одно колено, вскинул руку, пытаясь прицелиться в «Мясника».

Щеколда поддалась. Узкий проход в сырую черноту распахнулся. «Мясник» шагнул вперёд…

Раздался громкий сдвоенный выстрел.

Пуля городового вошла под лопатку Архипа. Вторая ударила в шею. Морозов захрипел, выронил револьвер и плашмя рухнул на грязный пол.

Румянцев отмахнулся от порохового дыма и кинулся к «Мяснику».

— Готов, — небрежно толкнув ногой тело, констатировал Фёдор Емельянович.

— Василий! — в подвал влетел Рябинин и кинулся к Белозёрову.

Василий висел на верёвках, уронив голову. Из груди текла тёмная, густая кровь, быстро пропитывая одежду.

— Режьте! Живо! — крикнул судебный следователь.

Городовой выхватил нож и стал быстро разрезать верёвку. Лезвие вгрызалось в пеньковые волокна, и те одна за другой лопались под напором стали. Ещё пара резких движений — и верёвка распалась надвое, а Василий тяжело осел на руки подоспевших людей.

— Держись. Слышишь? — Рябинин всмотрелся в бледное лицо Василия и сильно прижал свой платок к ране.

— Бесполезно, Аристарх Платонович, — тихо произнёс подошедший Румянцев. — Не успели.

— В пролётку! К Давиду Моисеевичу! Живо! — закричал Рябинин, не обращая внимания на слова Фёдора Емельяновича.

Городовые подхватили Белозёрова и понесли из подвала к пролётке. Рябинин шёл рядом, продолжая прижимать платок к ране.

Румянцев проводил их взглядом и вздохнул:

— Прости, Вася.

Потом посмотрел на оставшихся городовых:

— Двое здесь, остальные наверх. Проверить всю территорию. Ты, — он ткнул в ближайшего городового, — бери вторую пролётку и поезжай в город. Сообщи Ивану Макаровичу и Аркадию Ильичу, пусть берут Лужина и приезжают. Работы тут много.

Городовые сразу пришли в движение. Румянцев вернулся к телу «Мясника», наклонился и проверил пульс, ещё раз убеждаясь, что он мёртв. Встал и направился к выходу из подвала.

Василий парил в тёмном ничто.

«Интересно, я не помню, чтобы в прошлый раз, когда меня убили, со мной было нечто подобное», — посетила его мысль.

Темнота была мягкой. Уютной. Никакой боли, никакого холода. Только абсолютная пустота и лёгкость.

«Значит, всё? Конечная?» — мелькнуло в угасающем сознании.

— Рано тебе на конечную, Василий, — неожиданно произнёс сухой, скрипучий голос. Он прозвучал из ниоткуда. И сразу отовсюду.

Белозёров вздрогнул бы, если бы сейчас чувствовал своё тело. Этот голос он узнал сразу: Архивариус. Сидор Маркович.

«Сидор Маркович?» — удивлённо спросил Белозёров во мрак.

Темнота промолчала.

А в следующий момент темноту разорвал грубый толчок. За ним ещё один. И ещё. Тело ужасно трясло. Сквозь ватную пелену пробился срывающийся на крик голос Рябинина:

— Вася! Василий! Не вздумай умирать! Держись! Гони, чёрт тебя дери, гони!

Стук копыт. Грохот колёс по брусчатке мостовой. Боль полыхнула в груди, как будто в неё вогнали раскалённый железный прут, и вдруг… исчезла. Совсем. Дыхание оборвалось. Сердце сделало последний удар и остановилось. Василий окончательно провалился в непроницаемый, холодный мрак.

Пролётка подлетела к крыльцу частной лечебницы и резко остановилась. Рябинин с городовыми выволокли обмякшее тело Белозёрова, едва не уронив его на тротуар, и потащили внутрь.

— Давид Моисеевич! — заорал Рябинин, как только они внесли Василия в вестибюль. — Давид Моисеевич!

Доктор сразу выскочил из своего кабинета в коридор:

— В операционную! Быстро несите его туда! — начал командовать Давид Моисеевич, увидев, что происходит.

— Больше света! — рявкнул врач, глянув на медсестру.

Доктор склонился над бледным лицом Василия. Прижал пальцы к шее. Потом к запястью. Схватил стетоскоп, приложил к груди. Лицо его помрачнело. Он медленно выпрямился и опустил руки.

— Аристарх Платонович… — голос врача дрогнул. — Всё.

Рябинин, весь в крови Белозёрова, как и стоящие рядом городовые, посмотрел на Давида Моисеевича.

— Что «всё»? — переспросил судебный следователь.

— Он мёртв. Пульса нет. Дыхания тоже. Слишком много потерял крови, — ответил врач.

— Ищи пульс, Давид! Делай свою работу! — зарычал Рябинин и шагнул к операционному столу.

— Аристарх, пойми… — начал говорить Давид Моисеевич.

— Ищи, я сказал! — закричал Аристарх Платонович так громко, что зазвенела посуда в шкафчиках. Он схватил доктора за грудки. — Он живой! Проверяй снова!

Давид Моисеевич сглотнул. Спорить с рассвирепевшим Рябининым он не стал. Высвободился и послушно прижал два пальца к окровавленной шее Белозёрова. Просто чтобы доказать.

Секунда. Вторая. Третья.

Врач вздрогнул. Под кожей слабо, едва уловимо, толкнулась жилка. Ещё раз. А затем грудная клетка Василия чуть приподнялась, он слабо вдохнул и выдохнул.

Глаза Давида Моисеевича округлились.

— Невероятно, — выдохнул он. И тут же заорал на всю лечебницу: — Быстро раздеваем его! Марья, ножницы мне! Зажимы! Иглу! Нитки! Быстрее! Аристарх, помогай!

Рябинин подскочил к операционному столу и стал помогать Давиду Моисеевичу разрезать одежду на Белозёрове.

— Всё, отойди в сторону! — скомандовал врач. — Марья, свет!

Рябинин сразу отошёл к двери операционной.

Давид Моисеевич осмотрел рану и нахмурился. Снова схватил стетоскоп и прижал к груди, прислушался. Потом проверил пульс на шее.

— Давид, ну⁈ — не выдержал Рябинин.

— Тише! — отрезал врач, не оборачиваясь. Он быстро перевернул Василия на бок, прощупал спину между рёбрами, снова уложил. — Так…

Несколько секунд он молчал, сосредоточенно глядя на рану. Потом резко выпрямился и посмотрел на медсестру:

— Перекись, йод, шёлковые лигатуры, пункционную иглу, длинную!

Медсестра кинулась к шкафу.

— Давид Моисеевич! — Рябинин шагнул вперёд.

— Не мешайте, Аристарх Платонович, — врач уже мыл руки в тазу, не поднимая глаз. — Клинок прошёл между третьим и четвёртым ребром. Пробил грудную стенку и задел лёгкое. Задняя стенка — целая. Сердце не тронуто, крупные сосуды тоже. Рука у вашего душегуба дрогнула, клинок скользнул по ребру и пошёл под углом. Ещё бы сантиметр вглубь и всё было бы кончено.

Он схватил полотенце, вытер руки и склонился над Василием:

— Но это не значит, что он будет жить. Лёгкое пробито. Кровь скапливается в плевральной полости, давит на лёгкое. И ещё Василий потерял столько крови, что сердце остановилось от шока. То, что оно снова забилось… — врач замолчал и, взяв у медсестры длинную пункционную иглу, ввёл её между рёбрами Василия, чуть ниже раны. Потянул поршень шприца. Тёмная, густая кровь хлынула в цилиндр.

— Гемоторакс, — произнёс врач, опорожняя шприц в таз. — Кровь давит на лёгкое. Откачаю, попытаюсь расправить.

Он сделал ещё два прокола, откачивая кровь из плевральной полости. Василий слабо закашлял, лёгкое начало расправляться. Врач кивнул сам себе и взял иглу с шёлковой лигатурой.

Склонившись над раной, он ловко накладывал швы на межрёберные мышцы и края раны лёгкого. Пальцы двигались быстро, точно — так, будто он делал это не впервой. Василий лежал неподвижно, только грудная клетка едва заметно вздымалась.