Таксист из Forbes 10 (СИ) - Тарасов Ник - Страница 9

Она ждала. Я тоже. Продолжать вслух это оказалось труднее, чем прожить.

— В зеркале был чужой мужик. Нос будто сломанный в детстве, чуть со смещением влево. Глаза серые, белки мутные. Я его никогда не видел. И при этом я знал, что его зовут Гена, что он два года отслужил в Балтийске, что у него шрам под левой лопаткой и что жена Марина полтора года назад ушла к Андрею в Подольск. Знал так, как ты знаешь свой адрес. Не вспоминал, оно просто было.

Барон встал, подошёл к террасной двери и ткнулся в неё носом. Я поднялся, открыл, и он вышел в темноту на вечерний обход. Дверь я оставил приоткрытой и вернулся к столу.

— Гена никуда не делся. Его память вся во мне, я ей каждый день пользуюсь, сейчас вот пользуюсь. Только в ту минуту за рулём сидел Викторов. Он был громче и, если по-честному, ещё не остыл.

Я достал из кармана телефон и положил на стол между бокалами, экраном вверх. Трещина шла из правого верхнего угла к середине, и я знал её наизусть, как трещину на потолке в детской.

— Ты думаешь, почему я его до сих пор не поменял? Деньги есть, ты знаешь. Тогда на экране висел заказ. И я его взял. Если бы не взял, я бы сидел на обочине МКАДа, и меня бы там нашли через сутки в состоянии, про которое ты сказала у камина. А с заказом надо ехать по навигатору, а навигатор говорит, где повернуть. Мне тогда нужно было, чтобы кто-нибудь говорил, где повернуть. Довёз человека. Потом ещё одного. Он мне вроде талисмана, этот телефон. Заказ на треснутом экране был первым делом, которое я в новой жизни довёл до конца сам.

Барон был во дворе, метрах в тридцати, и интерфейс включился без спроса. Я не хотел. Но посмотрел.

Серый туман у Леры никуда не ушёл, только под ним теперь тянулась тонкая паутинка, она цеплялась за всё и ни на чём не держалась. Похоже на сомнение, которое ещё не выбрало, к чему прицепиться. Пурпура не было. Презрение так и не пришло, и скрежет пенопласта по стеклу, которого я боялся весь разговор, тоже. А сбоку стояла короткая ледяная игла. Страх. Чей и за кого, я не понял. Догадываться не стал.

Барон вернулся, сел у стола, и всё погасло. Этому я обрадовался.

— Вечером я приехал в Серпухов. Ворошилова, семнадцать. Адреса я не знал, ноги знали. Третий этаж, ключ в правом кармане куртки, дверь надо приподнять за ручку, иначе не откроется. Чуть позже я познакомился с Бароном. Да, Лер, он с этого же подъезда. Он мне обрадовался первым во всей новой жизни, и ему было совершенно неважно, кто там сидит внутри.

Барон услышал своё имя и стукнул хвостом по полу. Лера посмотрела на него, потом на меня, и я увидел, как у неё в голове сдвинулась какая-то мелочь и встала на своё место.

— Тридцать три метра. Обои в розовый цветочек, диван-книжка с пружиной, которая втыкается, если сесть слева. Телевизор, у которого пульт в полиэтилене, чтобы кнопки не стирались. Кактус на подоконнике, единственное живое во всей квартире. Я сел на этот диван и стал вынимать из ящика бумаги. Человек, который меня к себе не приглашал, лежал в ящике весь, до последней квитанции.

Я помню тот вечер по рукам. Руки были чужие, под ногтями мазут, костяшки сбиты о чей-то капот, и они перебирали чужие бумажки, а я смотрел на них сверху и злился, что мне без спроса подсунули работника. К утру они стали мои. Момента я не поймал. Просто взял кружку и не подумал, чьей рукой беру.

Я перечислял, а Лера слушала, положив подбородок на сцепленные пальцы. Она так сидит на переговорах, я один раз видел, в её офисе, — и слушала она тогда человека, который ей врал.

— Паспорт с фотографией, где Гена был с чёлкой. Свидетельство о разводе. Копия свидетельства о смерти Курочкина Алексея, молодой совсем. Квитанции за квартиру, тридцать семь тысяч долга, красным. Договор аренды «Шкоды» у таксопарка. На карте двенадцать тысяч, и в носке в шкафу четыре двести. Носок я нашёл сам, по его памяти.

Я помолчал, потому что дальше начиналось то, о чём я и сейчас думаю каждый день.

— Сервис у него сгорел. «Гена-Сервис», за Серпуховом, на Борисовском шоссе. Там угорел его друг и единственный мастер, Лёха. Оля осталась с Тёмкой, ему пять было. Пожар списали на проводку, и весь город знал, кто заказал, и весь город молчал. Гена таксовал по шестнадцать часов на арендованной машине, отдавал долги и молчал вместе с городом. Ты пойми, Лер. Утром у меня было четыре миллиарда в активах. Вечером в носке четыре тысячи двести. И на коленях у меня лежала чужая жизнь, где сгорело всё, что могло сгореть, а остальное кому-то задолжало.

Она сидела не перебивая и дышала, по-моему, через раз.

— Я тогда впервые понял, что такое яма. Деньги тут ни при чём, денег у Викторова не стало ещё на глубине. Просто вокруг меня со всех сторон стояли незакрытые двери, а выйти было некуда.

— В первую ночь я на этом диване так и не уснул. Лежал, слушал, как за стенкой храпит дядя Коля, и считал, сколько у него, то есть у меня, осталось оплаченных дней аренды на «Шкоде». Выходило четыре. Значит, утром надо ехать работать, иначе через четыре дня у меня не станет и машины. Я поехал. И знаешь, смена в такси вправляет мозги быстрее любого врача. Пока крутишь баранку двенадцать часов, вопрос, кто ты такой, до тебя просто не доходит — впереди пробки, заказы, пассажир, которому дует, и заправка, до которой ещё надо дотянуть.

— Потом я нашёл у него зелёную тетрадь в клетку, он в ней халтуры считал, и на чистом развороте записал себе две строчки. Разобраться, кто и как утопил Викторова, — это для себя, и закрыть долги Гены.

Я взял телефон со стола и убрал в карман. Смотреть на трещину дальше было незачем.

— Коммуналку я имел в виду в последнюю очередь, Лер. У человека вся жизнь стояла незакрытой. Лёха лежит в земле, и за него никто не ответил. У Оли съёмная квартира, ребёнок и хозяйка, которая подняла аренду. Сервис сожгли. Марина ушла и оставила ему кредит. Всё это висело на Гене, а с того дня на МКАДе повисло на мне. Меня, если честно, никто не спрашивал, я сам так решил, и спорить было не с кем.

— Первые живые деньги я отвёз Оле, на аренду. Она стояла в дверях, держала Тёмку на руках и не понимала, откуда у Гены такие деньги, а я соврал ей про халтуру и смотрел куда-то в сторону.

Лера кивнула.

— Долги я закрыл. Оля сейчас ведёт наши соцсети, и учится, и Тёмка растёт с матерью, у которой есть работа. Новый сервис стоит, ангар почти под крышей. Дроздов сдал мандат. Сейчас он где-то в бегах за границей. Дело о пожаре подняли. Я в пятницу давал показания, дописывал то, что Гена тогда побоялся написать. Это всё было в списке, и я это вычеркнул.

— А первая, — сказала она тихо, и тут же прикусила губу, вспомнив.

— Первая идёт. Там есть люди, которым нужно, чтобы Викторов был мёртв, и есть суд, который его как раз хоронит. Пока я играю белыми. Больше я сегодня не скажу, там чужие фамилии, а ты и так услышала больше, чем любой человек на свете, кроме бабушки.

Я посмотрел ей прямо в глаза. Интерфейс молчал, никаких цветов, только её лицо через стол.

— Цель у меня теперь другая, Лер. Первые полгода я держался на плаву, и в этом была вся программа. Теперь мне нужно вернуть контроль и вернуть себя. Как это выглядит в бумагах, я честно не знаю. Знаю только, чего хочу: чтобы в бумагах меня перестали хоронить, и чтобы те, кто всё это затеял, однажды услышали, что у них не вышло.

Произнёс — и сам удивился, до чего спокойно вышло. Голоса я не поднял, по столу не стукнул, руки лежали там же, где лежали. Я представлял себе этот разговор как-то иначе, с надрывом, с ночью и дождём за окном. А получился отчёт за квартал. Может, поэтому и дошёл до конца.

Лера молчала долго. Она сидела прямо, руки на коленях, и смотрела на стол, где только что лежал телефон. Торопить её я не стал. Ждать за столом меня учили годами, и суммы на той стороне были с девятью нулями, только там я ждал чужого решения. Сейчас решали про меня, и сидеть не ёрзая оказалось намного сложнее.