Таксист из Forbes 10 (СИ) - Тарасов Ник - Страница 11

По соседней улице проехала машина. Обычное вечернее шуршание шин по асфальту, сейчас оно показалось чрезмерно громким. Барон услышал раньше. Резко поднял голову, ухо торчком, и он снялся так, что когти проскребли по плитке. Дверь на террасу хлопнула о косяк, по двору ушёл топот, у ворот раздался лай. Один раз, служебный. Чужие, но мимо. От ворот он не ушёл, стоял, проверял. Я на секунду обрадовался, что хоть кто-то в этом доме знает, что ему делать.

До ворот от кухни метров сорок. Интерфейс включился, как свет в подъезде от датчика, без спроса.

Я посмотрел на Леру и не нашёл на ней ни одного цвета. Нашёл сразу все. Такое я видел не один раз, на вокзале, в толпе, когда чужие фоны наползают друг на друга и на языке стоит винегрет. Но там было много людей. Здесь же одна женщина за кухонным столом, и всё это умещалось в ней. Сверху крутилась серая муть, под ней что-то светилось лазурью, ниже лежала сталь, а сбоку стояло холодное, куда я смотреть пока не стал. Мокрый асфальт, прохладная вода и железо на языке разом, и от такого коктейля у меня заныло в висках.

Внешне она сидела так же. Спина прямая, руки на коленях, лицо чуть бледнее, чем обычно, но бледность можно было списать на свет. Один раз рука поднялась к бокалу, дошла до ножки и легла обратно на колено. Больше она не шевелилась.

Пол часа назад я накрывал эту руку своей, и она её не убрала. Меня и сейчас тянуло через стол, ладонь сама пошла вперёд на пару сантиметров, и я вернул её на место. Тогда она сама протянула руку первой. Сейчас я бы её брал, но это уже совсем другое.

Любое моё слово сейчас упало бы на весы, и я прикинул заранее, куда. Тёплое ляжет на лазурную сторону, а сталь тут же спросит, зачем он давит. Разумное, про счёт и Ивана, логика подошьёт к делу как ещё одну деталь, потому что деталями мошенники и берут. Всё, что у меня было, я выложил до звонка. Дальше распоряжалась она. Я молчал и оставлял ей место, и труднее этого у меня за вечер не было, включая рассказ про пустой баллон.

Секунды пошли врастяжку. На переговорах такие бывают, с другой стороны держат паузу, и все знают, что первый, кто заговорит, отдал позицию. Здесь на кону стояли наши отношения, а правила работали те же, и рисунок под серой мутью пошёл двигаться сам, без всякой моей помощи.

Лазурь поднялась первой. Она раздвинула муть, стала шире, потеплела, и к прохладной воде на языке добавилась карамель, и у меня сжалось под рёбрами, потому что я понял, чем она сейчас занята. Она перебирала меня. Себя на переднем сиденье и меня на корточках у открытой двери, когда я молчал, потому что она попросила молчать. Вилку матери с найденным жиром и моё «спасибо, учту». Барона с поводком и миской, которого она приняла в тот же вечер, потому что привёз его я. Кухню с пловом для Алишера, где она бегала вокруг меня и боялась, что зира не та. Эта часть говорила ясно, я почти слышал слова: человек, который всё это делал, не сядет за стол сочинять про Мальдивы, у него для такого не тот характер.

Вот, подумал я, вот оно, Лер, держись за это. Дышать я, кажется, перестал, а когда лёгкие напомнили о себе, вдохнул так, что она могла бы и услышать, только слышать ей было некогда, она была внутри у себя.

Лазурь пошла вниз, медленно, тяжело, вода из ванны с неплотно вынутой пробкой и та уходит быстрее. Сверху её накрыла сталь, заработала в полную силу, и ход я видел весь. Люди не умирают на Мальдивах, чтобы проснуться на МКАДе. Сознание в тело не пересаживают. Этого не бывает, и знание это было её опорой с семнадцати лет, с чемодана и ста двадцати рублей, потому что она жила в мире, где всё имеет цену и объяснение. Мужчина, которого она любит, сидит напротив и говорит, что умер в ноябре. Что здесь возможно? Он врёт. Или он болен. Третьего варианта её механизм не выдавал, третий в него никто не закладывал.

Самое поганое, что я с ней был согласен. Приди ко мне такой человек в прошлой жизни, я бы дослушал из вежливости и попросил Артёма больше его не пускать. Она сидела и делала ровно то, что я бы делал сам, и обижаться на это было не на что.

Карамель на языке кончилась. Осталось железо.

И на этом месте холодное, на которое я не смотрел, пошло в центр. Игла. Ледяная, тонкая, я заметил ее в середине разговора, тогда она стояла в стороне. Сейчас она росла, и от неё по всей мути расходился холод, и я сначала не понял, чего именно она боится. Меня? Что я сейчас встану? Остриё на меня не смотрело. Того, что с ней под одной крышей живёт больной, который каждый день возит в машине живых людей? Ближе. Или самого страшного, что это правда, и тогда мир, в котором она себя построила, устроен совсем иначе, чем она думала?

Игла выросла, и я понял. Всего сразу. Она боялась всего сразу, потому что ни один вариант её не устраивал, а выбирать всё равно приходилось.

А в самом низу, под всем, поднялось чёрное. Сначала точка, с булавочную головку. Потом монета. Сквозняк на языке стал ветром. До металла, до настоящего ужаса, было ещё далеко, только держаться за это «ещё» было нечем. Паника, тихая, потому что деться ей некуда. Принять нельзя, отвергнуть нельзя, а между этими двумя дверями нет стены, только пол, и пол уходит. Лазурь никуда не делась, я её видел. Она лежала теперь на самом дне, под сталью и под чёрным, и достать её оттуда Лера могла разве что сама и точно не сегодня.

У меня похолодели пальцы. Такое со мной было тогда на глубине, когда воздух в баллоне идёт к концу и тело узнаёт об этом раньше манометра. Я сжал ладони и понял, что смотрю на женщину, которая сегодня вечером целовала меня через этот стол с привкусом вина, и вижу, как она от меня уходит, не вставая со стула.

И чем дольше я молчал, тем хуже становилось мне.

Сказать было что. Иван только что подтвердил ей часть сказанного мною, это не я выдумал. Бабушка называет меня Максимушкой шёпотом при закрытой двери. Караси в сметане. Первая ночь на Ворошилова, когда я не спал и считал дни аренды. Всё правда, и всё подвинуло бы весы. Именно поэтому рот у меня был закрыт. Каждый довод отсюда, со стороны, выглядел бы попыткой продавить безумную историю, а безумные истории всегда идут в комплекте с доводами. Чем больше доказательств, тем хуже.

Она просила время. Я обещал не торопить. Обещание оказалось из тех, что дать легко, а держать больно, и я держал его челюстью, сжав её так, что заныло под ухом. Барон был у ворот, и мне, чёрт возьми, хотелось, чтобы он вернулся и выключил мне всё это. Смотреть, как человек идёт ко дну, и не протягивать руку, потому что рука сейчас утопит его быстрее, оказалось выше моих сил.

Про дно я подумал зря. Мысль пришла сама, и я увидел, что у меня на кухне повторяется Баа, только мы поменялись ролями. Тогда назад наверх рвался я, и воздуха не было. Сейчас воздуха не было у неё, а я сидел на поверхности с полным баллоном и не имел права спуститься. Викторов на глубине хотя бы знал, что делать. Сбросить груз и идти вверх. Здесь груз был не мой, и сбросить его за неё я не мог.

Барон вернулся.

Топот по террасе, толчок двери носом, и он вошёл в кухню деловым шагом. Обошёл стол, ткнулся носом мне в колено, потом Лере, сел ровно между нами и посмотрел на меня снизу вверх. Посёлок проверен, ворота целы, кусты в порядке, нарушителей нет, служба выполнена на пять с плюсом. Хвост стукнул по плитке два раза. Ждал похвалы, и, по его понятиям, заслужил честно. Машина уехала, а ворота остались. Лера опустила на него глаза, и рука её дрогнула к его голове и не дошла, легла обратно на колено. Он этого не понял и повернулся ко мне.

Интерфейс молчал.

Виски отпустило сразу, как отпускает, когда снимаешь наушники после долгой смены. Муть, лазурь, сталь, чёрное на дне, всё исчезло разом, как гаснет телевизор, когда выдернули вилку. Осталась Лера. Женщина за столом, в халате, с бокалом, на дне которого ещё стояло вино, и с лицом, по которому без интерфейса я не мог прочитать ничего, кроме того, что она устала.

Я почесал Барона за ухом, потому что он ждал. Он был единственным в этой кухне, кто сегодня ничего не потерял.