Мальчик из Ямы 3: Летные Часы (СИ) - Герко Гизум - Страница 11

Ответный ход я готовил три недели, потому что хороший ход, как хороший инструмент, большей частью состоит из подготовки.

Шаблон противника я к тому времени знал наизусть: подлинные звенья, фальшивая фигура, чужие руки, ноль касаний пером. Оставалось найти забор, в котором для него есть дырка. Забор нашелся на плацу, вернее, вокруг него. Плац у нас, напомню, ангарная палуба, и через нее раз в неделю протаскивают борт со стоянки. Борт отдает палубе все, что принес, и к утру у створов лежит корка, серая, слоистая и скользкая по всем правилам; зимой этого добра особенно много, потому что зимой борта приходят снизу выстывшими насквозь. Корка на плацу, это происшествие строевого значения, и комендатура ведет под нее «список добровольного содействия благоустройству учебного городка». Список этот пополняется двумя путями: изъявлением желания, чего не случалось на памяти живущих, и резервным порядком. А резервный порядок, я нашел это в положении о благоустройстве, приложение два, параграф девять, формируется «из числа кадетов с наивысшими показателями успеваемости, как наиболее дисциплинированных». Кто-то, составлявший положение лет сорок назад, искренне полагал, что доверить лом лучше отличнику.

Дальше дело техники. Плановая очистка, заявка коменданта, резервный список, а в резервном списке, если читать его сверху, первой стояла фамилия человека, который держал первую строку рейтинга потока с отрывом и гордился этим отрывом публично. Я не подделал ничего. Я всего лишь проследил, чтобы заявка коменданта совпала по датам с окном в расписании первой строки рейтинга, а совпадение дат, это не подлог, это делопроизводство. Три бумаги, все настоящие, ни одного моего касания пером. Его собственный рейтинг, его гордость, его отрыв сработали против него, как противовес, съехавший не в ту сторону.

В субботу утром Крас вышел на плац с ломом и скребком, добровольцем, в порядке содействия благоустройству. Я видел это из окна аудитории самоподготовки, из теплого помещения, что было предусмотрено композицией. Работал он, надо отдать должное, как работает все его сословие, когда деваться некуда: технично, экономно, без суеты. В какой-то момент он разогнулся, нашел глазами мое окно, я не прятался, прятаться после такого хода, это неуважение к жанру, и посмотрел на меня через плац долгим взглядом главного бухгалтера, у которого впервые в жизни сошелся чужой баланс. В этом взгляде не было ненависти. В нем была ревизия. Он пересчитывал ход, находил его чистым и заносил куда-то к себе, в свою тетрадь, которой я никогда не видел, но в существовании которой не сомневаюсь.

Вечером того же дня я завел в своей тетради, четвертым листом от конца, страницу под войну. Не под ходы, ходы я помню без бумаги. Под правила. Мы их не согласовывали, не проговаривали и не подпишем никогда, но к середине зимы они соблюдались обеими сторонами с точностью, которой позавидовал бы устав. Пункт первый: работаем только уставом, бумагой и расписанием. Пункт второй: железо не трогаем. Борта святое, и это даже не пункт, это грунт, на котором пункты стоят. Пункт третий: здоровье не трогаем, ни свое, ни чужое, ни через лазарет, ни через столовую. Пункт четвертый: под отчисление не подводим. Война идет за место, а место должно уцелеть, иначе выигрывать будет нечего. Я перечитал лист и отметил про себя то, что отмечу и здесь: договор, которого нет, самый прочный из договоров. Его нельзя расторгнуть. Нечего.

И тут же, на том же листе, я подвел первый итог зимы, потому что баланс, это гигиена. Его ходы стоили мне: сутки КПП, потерянная неделя на восстановление очереди, три факультатива по три часа с дорогой, итого к середине зимы часов сорок чистого времени. Мои ходы стоили ему: сутки на плацу, плюс, по моим прикидкам, часов тридцать на подготовку его собственных операций, потому что чисто работать быстро нельзя. Выходило примерно поровну. Война жрала время обоих, честно, как хороший налог, и оба мы, судя по тому, что она продолжалась, считали это нормальной ценой. Я записал так и в тетрадь: «цена нормальная». Запись эта еще всплывет, а пока она лежала на четвертом листе от конца и выглядела разумной.

Про то, что война ела не только время, доложила напарница, у нее в ту зиму было особое положение, о котором сейчас расскажу.

В начале зимы, в нычке, она объявила без предисловий:

— Достаю из резерва второй игровой чип. Основание: у тебя война, у меня зима, у нас обоих однообразный противник. Отыгрыш: противник, который учится.

Чипов у нее в резерве лежало сколько-то, она не говорила сколько, я не спрашивал, у нас обоих есть неприкосновенные запасы. Игра на втором чипе оказалась старая, имперская, называлась «Блокада»: поле, конвои, рейдеры, снабжение, все как я люблю, только фишками. Одна сторона проводит грузы, другая режет коммуникации. Мы стали играть по ночам, по получасу, она за рейдеров, я за конвои, потом наоборот.

Первые партии она забирала так, как забирает все, во что играет: без усилия, с комментарием в одну строку. А потом я начал замечать странное. Она стала проигрывать. Не подряд, не грубо, а выборочно: именно в тех партиях, где я пробовал новое, кривое, не по учебнику, конвой через мертвую зону, приманку из пустого транспорта, расписание, в котором дырка была нарисована нарочно. Классические мои ходы она давила, как давила всегда. Кривые пропускала.

— Ты поддаешься, — сказал я после третьего такого случая.

— Я не поддаюсь, — сказала напарница. — Я инвестирую. Поддаться, это проиграть без пользы. Я проигрываю с фиксацией: каждый твой нестандартный ход стоит мне партии и приносит мне запись в раздел «как думает мой курсант, когда думает не по уставу». Раздел растет. Дивиденды ожидаются.

— А если я начну играть нестандартно всегда, чтобы всегда выигрывать?

— Тогда нестандартное станет твоим стандартом, я его изучу, и мы вернемся в исходное положение, но оба поумневшие. Это называется гонка вооружений, курсант. Согласно доступной мне литературе, она никогда не заканчивается, поэтому предлагаю получать удовольствие от процесса.

К концу зимы счет у нас стоял такой, что вслух его произносила только она, у меня не поворачивался язык. И однажды ночью, убирая поле, она выдала итог, который я записал в тетрадь на соседний лист с войной, потому что эти два листа, как мне уже тогда казалось, были про одно:

— Сводка за зиму. Я проиграла тебе четырежды. Статистическая стоимость этих четырех поражений выше, чем у моих ста двенадцати побед. Объяснение отложено.

— До когда отложено?

— До накопления данных. Не торопи. Хорошие объяснения, как хорошие консервы: вскроешь раньше срока, отравишься.

Я не торопил. Но про себя отметил, что зимой у меня оказалось два противника, которые учатся на моих ходах, и что от того из них, который сидит в питбое, пользы выходило существенно больше.

Той же ночью, раз уж тетрадь была открыта, я свел зимний летный баланс, и он оказался хуже осеннего, что я обязан задокументировать без смягчений. Штатных вылетов за зиму четыре и две десятых: погода закрыла два летных дня из восьми, и с погодой я воевать пока не научился, у нее нет регламента, к ней не подъедешь с приложением. Подменных две и четыре десятых: очередь охотников у окна учебной части выросла вдвое, дырок в заборе на всех не хватало, и часть моих законных, по праву первооткрывателя, окон уходила людям, которые полгода назад не знали слова «замещение». Доковых, одна и две, в тетрадь, не в книжку. Итого плюс семь и восемь десятых за всю зиму, девятнадцать и три десятых из ста сорока одного. Осень, напомню, дала четыре и восемь за вдвое меньший срок. Кривая гнулась не туда.

Напарница, наблюдавшая за подсчетом, выдала заключение, которого я не заказывал:

— План зимы выполнен на семьдесят четыре процента. Фактор отклонения установлен, поддается учету, не поддается устранению. В реестре он у меня проходит под наименованием «расход часов на противника, который учится».

Я поднял глаза от тетради. Она молчала со значением. Формулировка была не случайная: случайных у нее не бывает. Два листа, четвертый от конца и пятый, война и игра, лежали в одной тетради и назывались, как выяснилось, одинаково, и что из этого следует, я решил обдумать весной, потому что зимой на обдумывание не было часов: их съедал предмет обдумывания.