Мальчик из Ямы 3: Летные Часы (СИ) - Герко Гизум - Страница 10

Писарь учебной части искал его при мне честно, я следил за руками: перебрал стопку, заглянул под журнал, развел ладони. Лицо у него было искреннее. Я ему верю до сих пор: он действительно ничего не терял. Бумага, поданная в правильную стопку, подписывает себя сама, это я говорил и повторю. Но у стопки, как выяснилось этой зимой, два конца, и с нижнего конца бумага умеет выходить так же тихо, как входила с верхнего. Вычеркнутая фамилия на доске была не ходом. Она была подготовкой площадки. Ход назывался «утеря», и оформлен он был безупречно: нельзя найти концы у бумаги, у которой официально не было начала.

Я стоял у окна учебной части и производил оценку, как оцениваю чужую работу всегда, отдельно от того, что она сделана против меня. Красиво. Дешево. Ни одной подписи, ни одного участника, ни одного действия: утеря, это ход, состоящий из отсутствия хода. Мой противник рос над собой: в прошлый раз он потратил три живых звена и пять часов, в этот раз, подозреваю, одну услугу и ноль минут. Себестоимость падала. Так ведут себя люди, которые осваивают производство, а не балуются.

Ответ я строил сутки, и строил его не против утери, а против самого жанра утерь, потому что латать дырку, не латая забор, это работа для людей с лишним временем.

В четверг я пришел к учебной части за час до открытия. Очередь охотников за подменами собирается к открытию, в этом ее слабость: все бегут наперегонки, и никто не читал регламент документооборота. А я читал. Регламент документооборота учебных подразделений, параграф семь: документ, поданный должностному лицу лично, регистрируется в журнале входящих с присвоением номера, о чем подателю по требованию выдается отметка. По требованию. Три слова, мимо которых прошло четыре тысячи человек.

Писарь, увидев меня в окне за пять минут до открытия и услышав слова «прошу зарегистрировать во входящих под номер», посмотрел на меня так, как смотрят на человека, попросившего в столовой жалобную книгу.

— У нас так не принято.

— В параграфе седьмом принято. Я подожду.

Он сходил куда-то вглубь, вернулся с журналом, на котором лежала пыль благородного происхождения, довоенная, и внес мое заявление под номером. Номер я переписал в тетрадь, копию заявления оставил себе, и с этого утра у меня всякая бумага пошла в двух экземплярах: один в стопку, один в архив. Формулу про правду, которая ходит в двух экземплярах, придумал, как выяснилось из фольклора, какой-то легендарный старшекурсник. Не буду спорить с классиком. Внедрю.

Разница между бумагой с номером и бумагой без номера простая. Бумага без номера умирает тихо, как кадет без фамилии: был, не был, не докажешь. Бумага с номером умирает только со скандалом, с актом, со служебным расследованием, и терять ее никто не станет, потому что это уже не мелкая услуга приятелю, это статья. Мое заявление с входящим номером прошло все столы за сутки, очередь мне вернули, и в пятницу я слетал свое, штатное, законное. Внизу зима тоже пришла раньше календаря, степная, из тех, что наверх не поднимаются: развозка выгрузила нас из ровного станционного тепла прямо в первый минус, и поток выдохнул паром, всем составом разом. Сорок минут по кругу на борту номер три, который скрипит четвертым лонжероном на левом вираже, и скрип этот по заморозку звучал бодрее, чем в сентябре: на морозе все честное скрипит громче.

Про зимние вылеты доложу коротко, потому что зимой их мало и они дорогие. Погода режет летные дни без жалости, очередь на борта от этого гуще, руление длиннее, а предполетный осмотр на морозе, это отдельная дисциплина: голыми пальцами за металл не берись, перчатками щуп не удержишь, выбирай, что тебе дороже, пальцы или точность. Я выбирал по очереди. Подмены зимой тоже подорожали: охотников стало больше, чем выбывающих, у окна учебной части по утрам стояла очередь людей с заряженными бланками, и мое ветеранское преимущество таяло. Доки добавляли понемногу: Румб дважды за зиму сказал в репродуктор «кадет, зайди», и оба раза это были короткие перегоны в пределах узла, сорок минут и тридцать пять, в тетрадь, не в книжку. Часы капали. Медленнее, чем я планировал, и о причине этого будет сказано ниже, потому что причина имела фамилию.

Второй ход зимы Крас сделал через неделю после того, как я вернул себе очередь, и этим ходом я обязан восхищаться отдельно, потому что он был красивее первого.

В пятницу вечером на доске приказов вывесили списки зачисленных на факультативные курсы. Факультативы в Академии, дело добровольное, но добровольность здесь особой конструкции: записаться сам ты можешь, а можешь быть рекомендован кафедрой, и рекомендация кафедры, это не предложение. Отказ от рекомендации проходит по документам как «немотивированное уклонение от углубленной подготовки» и ложится в характеристику. Кадету с фамилией и папой характеристика, это украшение. Кадету-квотнику характеристика, это позвоночник: сломается, ходить не на чем.

В списках стояла моя фамилия. Три раза.

Кафедра общевойсковой подготовки рекомендовала кадета Форка на факультатив «Церемониальный устав и традиции флота», вторник, девятнадцать ноль-ноль. Кафедра тыла рекомендовала кадета Форка на факультатив «История тыловых служб Империи», четверг, девятнадцать ноль-ноль. И третьим номером, я перечитал его четырежды, шла хоровая студия учебного городка. Воскресенье. Девять утра.

Я стоял перед доской и проверял подписи. Подписи были настоящие, все три. Я потом аккуратно выяснил, как это делается: никакого подлога, никакой давки, всего лишь три коротких разговора в трех канцеляриях, где кто-то между делом упомянул, что кадет Форк, отличник и целинец, мечтает о всестороннем развитии, но стесняется подать рапорт сам. Преподаватели рекомендовали меня искренне. Хормейстер, как выяснилось позже, вообще был растроган: к нему двадцать лет никто не просился добровольно.

Схема была моя собственная, отраженная в зеркале: цепочка из подлинных звеньев, складывающихся в фальшивую фигуру. Только осенью фигура называлась «сутки на КПП», а теперь она называлась «расписание кадета Форка больше не принадлежит кадету Форку». Три вечера в неделю, включая воскресное утро, вырезаны из моего графика ножницами с тремя настоящими подписями. Против рекомендаций кафедр не работает даже входящий номер: бумага не терялась, бумага, наоборот, размножалась.

Неделю после этого я жил бегом. Докладываю без прикрас: подъем, учеба, наряд по расписанию, вторник, церемониальный устав, где майор в парадном кителе два часа рассказывал, на скольких шагах от знамени положено находиться каждому участнику церемонии выноса, и я узнал, что участников одиннадцать, а шагов у каждого свои. Четверг, история тыловых служб. Воскресенье, хор.

Про хор надо честно. Слуха у меня нет. Это не кокетство, это акт технического освидетельствования: на Целине пели редко, петь под пылевую нагрузку вредно для фильтров, и орган у меня не развит, как не развита мышца, которой не пользовались. Хормейстер, пожилой гражданский с камертоном на шнурке, послушал меня одну минуту, из вежливости, вторую, из недоверия к собственным ушам, и определил меня во вторые баритоны с формулировкой, которую я занес в тетрадь дословно:

— Не пойте, кадет. Дышите в такт.

Так я и стоял всю зиму по воскресеньям во втором ряду, между двумя кадетами с голосами, и дышал в такт. Хочу отметить, что через месяц я дышал в такт лучше всех в студии, потому что любую работу, даже такую, я делаю как работу.

А теперь про то, чего мой противник предвидеть не мог, потому что для этого надо было вырасти в моем доме, на Целине, где про снабжение за столом говорят чаще, чем про погоду. Из трех наказаний одно оказалось стипендией.

История тыловых служб Империи читалась в четверг вечером в пустой аудитории. Нас, зачисленных, числилось девять, ходило трое, слушал один. Преподаватель, сухонький подполковник в отставке, всходил на кафедру с видом человека, который двадцать лет возит воду в цистерне и привык, что пить ее никто не приходит. И он рассказывал, а я записывал, потому что с кафедры два часа в неделю рассказывали анатомию: как устроено снабжение, где в нем сочленения, по каким швам оно рвется и какими приложениями к каким регламентам его латают. Люди, которые составляли эти регламенты, давно умерли, но дырки в заборах, которые они построили вместе с заборами, стояли на своих местах по сей день, и мне их показывали указкой. На третьей лекции подполковник заметил, что кадет во втором ряду конспектирует, и стал читать лично ему, то есть мне, с удвоенной подачей. На четвертой задержал меня после занятия и спросил, кем я собираюсь служить. Я сказал: инженером. Он посмотрел на мой конспект и сказал: жаль, из вас вышел бы начальник тыла флота. Я решил считать это благословением по моей второй специальности.