Пища дракона (СИ) - Кабир Максим - Страница 2

Гао наблюдает за дочуркой, организовывающей чаепитие для кукол. Шэнь водит деревянным чайничком над миниатюрными чашками. Кукольную посуду ей выпилил папа, а кукол пошила Това. Това — еврейка, бежавшая из Гомеля от погромов, рыжая дылда с огромным сердцем. Она частенько заходит к Синьганам, приносит пресные хлебцы, нянчится с Шэнь. Гао полагает, она в него втрескалась, но Гао видит в ней друга, он верен своей Тьянлю.

Това моет посуду в закусочной, в которой Гао работает поваром. Никаких лягушачьих лапок, никаких шаобинов. Он больше не создает шедевры, он кормит трудяг жареной картошкой, и ему повезло, что белый хозяин нанял азиата. Соседи по многоквартирному дому вкалывают до изнеможения, чтобы послать на родину жалкие гроши. А вся семья счастливчика Гао здесь. Малышка Шэнь, болтающая с куколками. И Тьянлю, приходящая к мужу во снах.

США рисовались наивному Гао, Гао семилетней давности, страной из золота: шансы на каждом шагу, стоит лишь трудиться. Но золото грез переплавилось на пломбы в пасти налогового инспектора, который называл Гао «вонючим китаезом». За пределами Пелл- и Мотт-стрит в Синьганов тыкали пальцами. А хуже всех инспекторов и всех полицаев был братец Тан, обходивший квартиры земляков, чтобы стрясти очередную сумму. Как бы хотелось Гао спустить мерзавца с лестницы, да только Синьганы жили в конуре на птичьих правах, а Тан мнил себя императором Манхэттена. Вот и приходилось смирять пыл.

Гао мечтал о Нью-Йорке, но в Нью-Йорке он разучился мечтать. В тридцать два — глубокий старик, древнее бабушки Фан.

Он часто вспоминает бабулю. Ему не хватает ее советов, не хватает поддержки Тьянлю. Он шелестит газетой и наблюдает исподтишка за дочерью.

Шэнь, о, Шэнь. Вскормленная горьким молоком негритянки, родившей мертвого малыша. Обделенная материнской лаской. American born Chinese, отцовское счастье и отцовская тоска. Бабушка Фан верно угадала. Ее правнучка — особенный ребенок, и дело не в том, что Шэнь опережала ровесников, свободно владела и английским, и юэским языками, читала запоем.

В Шэнь есть загадка, восхищающая и одновременно пугающая отца. Она обожает легенды про чудовищ и мертвецов. Как-то Гао приволок домой потрепанную китайскую книжку, собрание сказок. Подарок привел Шэнь в восторг. Она глотала страницу за страницей, забыв про сон.

— Пора прикрутить свет, — сказал Гао, выходя из кухни. И обомлел от увиденного.

Шэнь в комнате была не одна. Ее окружали призраки. Химерные тени ползли по углам. Наполовину человек, наполовину свинья — Чжу Бацзе. Трехглавый петух Чанфу. Выпроставший руки вампир-попрыгунчик Цзянши. Все то, о чем Шэнь читала, чем упивался маленький Гао, материализовалось в манхэттенской квартирке: бесплотные сущности, пересекшие океан. Они извивались и хороводили, а Шэнь нисколько не боялась их. Шэнь хихикала и хлопала в ладоши, аплодируя театру теней.

— Прочь! — воскликнул Гао. Призраки моментально растаяли в сумерках, улыбка угасла на губах Шэнь. Дочь захныкала. Не чудища, а родной отец, точнее, его реакция на чудищ, расстроили ребенка.

^{_{Иллюстрация Ирины Романовской}}

Гао убеждал себя, что ему померещилось, но были и другие случаи. Запах озона, возникающий в комнате, если Шэнь рассказывала о дожде, и такой же необъяснимый аромат лилий. Отчетливый грохот колесных пар и гудки за стеной, если Шэнь говорила о паровозах. Словно фантазиям было тесно в голове девочки, и они выходили наружу. А сегодня… сегодня Шэнь описала внешность бабушки, чьей фотографии не видела, сымитировала ее речь, кантонский диалект.

— Откуда ты все это знаешь? — спросил Гао, холодея.

— Она мне снилась, — легкомысленно ответила Шэнь.

Гао смотрит на дочь, увлеченную куклами. Смотрит на пар, клубящийся над столиком, сооруженным из обувной коробки. Паруют чашки-наперстки. Парует носик чайника, который на самом деле не полый внутри. Гао хмурится. Он подходит к дочери и становится на колени. В его руке — настоящая чашка. Чай закончился: дорогое удовольствие для семьи, которой надо содержать ненасытного кузена Тана. Гао пил кипяток, но теперь чашка пуста.

— Будешь чай? — спрашивает Шэнь.

Гао сглатывает и кивает. Шэнь наклоняет невсамделишный чайник, бутафорию, кусок дерева. Из носика брызгает ароматный напиток. Гао забыл, как пахуч хороший чай. Чайник, величиной с его мизинец, наполняет до краев объемную чашку. Шэнь комично кланяется. Она не видит ничего волшебного в их застолье. Сидя возле дочери и кукол, Гао пробует чай. Мурчит от удовольствия.

На следующий день он посещает Свиной рынок на Хестер-стрит, чтобы купить ингредиенты для ютяо.

* * *

В ресторане Синьгана был ажиотаж. Знаменитый на весь Манхэттен рис по-кантонски проваливался в желудки посетителей. Официантки едва справлялись с нагрузкой. Това, администратор, незлобиво прикрикивала на них.

— Ой-ой, — сказала Шэнь, выглядывая в обеденный зал. К ее лбу прилип листик шпината. — Они и нас слопать могут.

— А нечего так вкусно готовить, — парировала Това, шестифутовая женщина, способная движением брови осадить зарвавшегося клиента. Шел двадцать пятый год. Калвин Кулидж сменил Уоррена Гардинга на посту президента, и его инаугурацию транслировали по радио. Умер первый президент Китая. Шэнь исполнилось шестнадцать, и на ее хорошеньком личике алела россыпь прыщей.

«Тьянлю» был не единственным китайским рестораном в боро, но он был самым популярным. Открытый пять лет назад на месте разорившейся лапшичной, он завоевал сердца гурманов. Белые мужчины, заявлявшие, что не станут купаться в одной реке с азиатами, облизывали тарелки. Гао Синьган будто бы очнулся от летаргического сна и преобразился. «Тьянлю» стал источником его энергии. А дочь стала незаменимым подмастерьем.

— Этот безмозглый голем снова жрет в долг, — прокомментировала Това, указывая на речника, уплетающего рис. Высоченная, хриплоголосая Това заменила Шэнь мать, но между ней и Гао никогда не было физической близости. Вдовец остался верен супруге.

— Скажу папе, чтобы пересаливал пищу. Или запустил в ресторан вшей.

— Их уже ничем не прогонишь, — сказала Това. — По себе знаю, ведь я отказалась от кошерной еды в пользу заморских яств.

— Бог простит тебя, милая Това. — Шэнь чмокнула женщину в плечо — до щеки не дотянулась бы и подпрыгнув. Вошла на кухню. Отец чистил морепродукты, взмыленный, как скаковой конь. Он прервался, чтобы убрать шпинат со лба дочери и поцеловать ее в макушку.

— Ну что там?

— Контролируемая. Катастрофа. Мне заняться креветочной пастой?

— Нет-нет. Кончились утиные яйца. Ступай на рынок. И перец чили прихвати.

— Слушаю и повинуюсь!

Шэнь сняла косынку, тряхнула смоляной гривой и пошла по гомонящему на все лады обеденному залу.

— Позвольте, дедушка.

Она придержала дверь и помогла постоянному клиенту, Табачному Ли, преодолеть порог. Рябой старик — девяносто лет, не меньше! — прошамкал слова благодарности. Никто не знал, как его зовут, прозвище он получил за то, что постоянно грыз мундштук трубки, но в трубке не было ни грамма табака.

— Побалую себя настоящей едой. — Сгорбившийся старичок зачем-то продемонстрировал доллар. Страх быть выгнанным, униженным, избитым въелся в суть Табачного Ли. Сердце Шэнь екнуло. Она шепнула официантке, чтобы старика покормили бесплатно, и вышла из ресторана.

Августовский день приветствовал ее птичьим щебетом. Машины сигналили гужевому транспорту. Хлопало сушащееся на веревках белье. Шэнь улыбнулась машинам, торговкам, безродным псам, и направилась к Чэтэм-скверу, от Пелл по узкой и извилистой Дойерс-стрит.

Шэнь Синьган была истинной американкой, пусть и немногие с этим соглашались. Она взрослела, менялась, и Нью-Йорк менялся вместе с ней: раздавался вширь, ввысь вымахивал небоскребами. По выходным Шэнь выбиралась из Чайна-тауна, бесцельно бродила, глазея на рекламу, данс-холлы, механические трактиры, витражные окна лютеранских церквей, на зубатых горгулий, гарлемские джаз-клубы, портики и коринфские колонны. Город хорошел, вместе с ним хорошела Шэнь. Китай был для нее тем, чем для Фан Вэйминь были Штаты: мифическим местом, чудо-рыбой на средневековой географической карте.