Пища дракона (СИ) - Кабир Максим - Страница 1

Annotation

В поисках лучшей жизни Гао Синьган вместе с семьей переселился из Китая в Нью-Йорк, однако и здесь его жизнь сложилась не безоблачно. Спустя годы он вынужден обратиться к семейному заклинанию из забытого китайского прошлого, чтобы восстановить справедливость. За это придется заплатить…

Максим Кабир

Максим Кабир

ПИЩА ДРАКОНА

Когда стало известно, что Гао Синьган покидает Китай, односельчане лили горькие слезы. Молодому человеку не было равных в приготовлении ютяо. О кисло-сладкой свинине Синьгана слагали легенды. Сочиняли стихи о восковой тыкве, обжаренной с сушеными креветками и фунчозой.

К двадцати пяти годам Гао Синьган превзошел в мастерстве знаменитую Фан Вэйминь, некогда пленившую Небесного Царя Хун Сюцюаня коронным блюдом: парными лягушачьими лапками на листе лотоса. Царь желал забрать девушку в Нанкин и сделать главным поваром Небесного государства великого благоденствия, но Вэйминь отказала светоликому, заявив, что покончит с собой, если кто-то попытается увезти ее из родной деревни. Правитель оценил смелость Вэйминь; столичные гонцы частенько наведывались к ней за лакомствами для царского стола. Поставки прекратились после того, как Небесный Царь впал в слабоумие и принял яд.

С тех пор миновало сорок лет. Наступил двадцатый век, и он, судя по тайным знакам, не предвещал ничего доброго. В стране бушевали бунты, шаталась империя Цин, но в деревне на берегу моря мало что менялось. Разве что вот: появился, наконец, повар, о котором сказали: «Его лягушачьи лапки, его ютяо, его чжалян вкуснее, чем даже у матушки Фан!»

Фан Вэйминь нисколько не расстроилась, ведь это она научила Гао Синьгана всему, что он умел. Гао был ее внуком, в котором она души не чаяла. И мысль о том, что правнуков понянчить она не сможет, печалила пожилую женщину. Фан Вэйминь клала ладонь на живот невестки и улыбалась: «Ты носишь дочь, она вырастет совершенно особенной». Невестка, красавица Тьянлю, накрывала руку свекрови своей рукой и пробовала завести прежний разговор: «Поезжайте с нами! Мы не справимся без вас, матушка Фан! Скоро грянет революция, а в городе Нью-Йорке есть район, неотличимый от Гуандуна, вы будете чувствовать себя как дома, клянусь!»

Гао Синьган, понимая всю тщетность уговоров, качал головой: «Бабушку не переупрямить ни царю, ни близким». А Фан Вэйминь отвечала, гладя живот Тьянлю, отдавая тепло ладони правнучке: «Вы с Гао сдюжите, главное, держаться вместе и не предавать мечту. Ты же мечтаешь, внук?»

«Я мечтаю», — говорил Гао, формируя из сурими рыбные шарики. Предстояли проводы.

Фан Вэйминь не очень-то верила в то, что Америка существует. Духи слыхом не слыхивали о такой стране. И, раз уж верно, что земля круглая, как живот беременной женщины, корабль, покинув порт, причалит к Китаю с другой стороны. Вдруг та сторона подарит счастье Гао, Тьянлю и их будущей доченьке? Пускай зовется Америкой, не важно.

Слезы сожаления капали на золотисто-коричневые ютяо, активно жующие соседи высказывали надежды, что Синьган одумается и никуда не поплывет. В разгар пира Фан Вэйминь поманила внука в чжунтан. У алтаря для поклонения предкам вручила ему бумагу и велела писать. Гао старательно конспектировал, как в юности, когда бабушка делилась секретами кухни. Но не рецепты диктовала Фан Вэйминь, а заклинания, которые пригодятся вдали от дома. Чтобы роды Тьянлю прошли безболезненно, чтобы у ребенка не было заячьей губы, чтобы не горчило масло. Полсотни магических формул, увенчанных наиболее важной: заклинанием, призывающим Золотого Луна, то есть дракона. В детстве Гао обожал семейное предание о том, как его предок, оболганный префектурным сборщиком налогов, искал справедливости в бамбуковых книгах. Пришедший из пламени дракон наказал лжеца. Маленький Гао не подвергал сомнениям слова бабушки, но теперь он был взрослым: мужчина в европейском костюме, чьи карманы не вмещали в себя глупые суеверия пращуров, зато вмещали английский разговорник. Лишь из глубочайшего уважения к бабуле он записывал всю эту ахинею, выводил иероглиф «оковы», которым заканчивалось заклинание. Затем он обнял Фан Вэйминь и прошептал: «Спасибо».

Третьего июня тысяча девятьсот шестого года, в Праздник драконьих лодок, чета Синьган поднялась на борт теплохода, перегруженного баулами и человеческими чаяниями, и навсегда покинула Родину, увезя с собой пассажира-безбилетника, спрятанного в утробе Тьянлю. Из Тихого океана в Северный Ледовитый. Вдоль Баффиновой Земли в море Лабрадора и Атлантический океан. Духи ошиблись, Америка существовала. Но писем из нее так и не получила Фан Вэйминь. Она умерла через два месяца, умерла так, как и планировала: на кухне, шинкуя водяной шпинат. В тот день у нее впервые подгорела говяжья грудинка.

Информацию об Америке Гао Синьган черпал из книг Томаса Майн Рида и Фенимора Купера. В Гуанчжоу он встречал опустившихся работяг, приложивших руку к строительству трансконтинентальной железной дороги, и старика, который пять лет горбатился на золотых приисках Калифорнии, но вместо богатств заработал гангрену. Другим источником сведений, гораздо более оптимистичных, были весточки от двоюродного брата Тана Ялиня. Гао помнил Тана по детским играм. Хваткий и пронырливый уже тогда, Тан десятый год проживал в США, чувствовал себя как рыба в воде и призывал кузена бросить все и плыть за мечтой.

«Не пропадешь с твоим-то талантом, а я подсоблю!»

Новые знания Гао получил на корабле, в душном стойле, набитом пассажирами третьего класса. В стоимость билета — неподъемные сорок долларов! — входили обеды из гнилой картошки, невиданные автоматические санузлы и истории соплеменников. Выяснилось, что в Америке гостям вовсе не рады. Чиновники десятилетиями наживались на чернорабочих, «кули» тянули лямку в нечеловеческих условиях, а законы, принятые конгрессом, аннулировали ранее выданные гражданства. Ангелльский договор запретил иммиграцию азиатов в США, исключение составляли три сотни душ в год. Лишь на этом теплоходе плыло триста китайцев.

Наслушавшись страшилок о Ку-клукс-клане, чумных Чайна-таунах и резне в Рок-Спрингс, Тьянлю всхлипывала на койке, а Гао целовал ее и утешал: с нами не случится ничего такого, брат обещал помочь…

Измотанные качкой и страхами, они наконец причалили к острову Эллис в устье реки Гудзон. Медики проверяли сошедших по трапу на предмет вшей и инфекционных заболеваний. Врач оттянул губу Гао, прощупал шею, крючком завернул веко. Санитарка увела испуганную Тьянлю за ширму. Коридоры миграционной станции оглашались плачем детей. В кабинете, где выдавали инспекционные карточки, висел плакат: дядя Сэм пинками разгонял карикатурных азиатов. У азиатов были маньчжурские косички, конические шляпы доули и злобные глазки. Тьянлю крепче стиснула руку мужа.

«Нас отправят обратно, — подумал Гао. — Тан наврал, нет у него никаких связей».

— Синьган? — спросил регистратор. — Повар?

— Да, сэр, — сказал Гао, стараясь, чтобы его английский звучал правильно. — Я — Гао Синьган, а это — моя супруга.

Регистратор брезгливо поморщился и шлепнул штампом по бумаге. Гао обнял жену. Впервые за много лет он вознес молитву духам. Он еще не знал, этот Гао, что кузен Тан Ялинь запросит за услуги втрое больше, чем было оговорено; что бабушки Фан не станет в августе, а возлюбленная Тьянлю умрет на следующий день после родов, изорванная и истекающая кровью. Умрет в грязной больнице для мигрантов, подарив Гао дочь.

По коридору, под потрескивающими лампочками, они двинулись к дверям, отделяющим их от будущего: Гао, Тьянлю и нерожденная Шэнь.

* * *

С Шэнь что-то не так. Ей семь лет. Президентом США избран Вудро Вильсон, уже утонул «Титаник», но пока на плаву «Лузитания», в Китае установилась военная диктатура, на Мотт-стрит в Чайна-тауне автобус сбил свинью. А с Шэнь что-то не так.