Хранитель Замка. Дилогия (СИ) - Молотов Виктор - Страница 45

Я переваривал это молча. Та же Система, тот же дар, та же кровь. Разница между нами со Львом сводилась к одному слову.

— Почему замок пробудился только со мной? Лев прожил здесь шестьдесят лет.

Призраки переглянулись. Пауза вышла длинной, и заполнять её никто не спешил.

— Мы не знаем, — призналась наконец Эльза. — Может, копилась энергия, и её попросту не хватало. А может, сыграли роль намерения. Лев берёг замок. Вы пришли его отстроить. Для старых стен это разные вещи.

«А может, замок понял, кто тут всех кормит, — вставил Тихон из своего круга. — Я вот понял за один вечер».

Ответ был из тех, что порождают три новых вопроса, и все три я сложил в ведомость, к висящим хвостам.

Расклад на столе лежал простой: без починки нельзя запускать бригаду, без бригады завещание отберёт у меня замок. Про то, что случится с личным составом при сносе, мне уже рассказывали на планёрке, и повторения этой лекции не требовалось.

— Я могу починить его. Сейчас.

Слова легли в тишину, и тишина эта была плотнее той, что стояла на планёрке. За тридцать лет я подписывал акты на объекты, где ошибка стоила бы людям жизни, и рука не дрожала. Здесь акт подписывался на самого себя, и разница ощущалась, врать не буду.

— Виктор, может быть, не стоит торопиться? — Эльза подплыла и положила призрачную ладонь мне на локоть. Сквозь свитер прошёл лёгкий холодок. — Вы только стали хозяином. Мы можем найти специалиста, проконсультироваться…

— Специалист у нас уже был. Продержался на объекте сорок пять секунд, — напомнил я. — Очередь из желающих ехать в этот замок я пока не наблюдаю.

Генрих Карлович выпрямился, и на его лице что-то сдвинулось. Хмыканья не последовало, уклончивой формулировки тоже. Полицмейстер молча пересматривал какой-то свой протокол на мой счёт, это читалось по лицу.

— Есть ещё одно обстоятельство, — начал Генрих Карлович и замолчал. Пауза тянулась, бакенбарды шевельнулись, и формулировку он проглотил, впервые на моей памяти. — Впрочем, неважно. Лев перед починкой отсылал всех из хранилища. Позвольте совет из протокола: сделайте так же.

— Отойдите, — согласился я. — Все. И живые, и мёртвые.

Тихон отступил к колонне, недовольно дёрнув хвостом. Эльза отплыла следом. Генрих Карлович остался у постамента по стойке смирно.

— Так, Генрих Карлович. Отойдите.

— Я остаюсь. На случай, если что-то пойдёт не так. Я знаю этот артефакт лучше остальных. Для меня можно сделать исключение.

Спорить с мёртвым о технике безопасности было занятием странным: убить его повторно всё равно бы не вышло. Я кивнул и повернулся к шкатулке.

Правая ладонь легла на камень.

Сердце было тёплым. Трещины под пальцами ощущались так же, как я чувствовал их в стенах замка: каждая тянула, ныла и просилась закрыться, только здесь их были десятки разом, и хор этот гудел под кожей.

Я активировал дар.

Тепло хлынуло из ладони в камень. С подоконником днём это не имело ничего общего: там я отдавал силу сам, порциями, а здесь артефакт тянул её из меня потоком, ровным, мощным. Ладонь налилась светом, кожу жгло всё сильнее, и я сжал зубы, чтобы не отдёрнуть руку.

Система замигала, выбрасывая строки одну за другой.

Починка: 16%… 19%… 22%…

Расход энергии дара: высокий.

Состояние носителя: допустимое.

Двадцать пять. Двадцать восемь.

Трещины под пальцами смыкались одна за другой, и каждую я слышал кожей. Перед глазами поплыли пятна, колени задрожали, в висках застучало на два счёта быстрее сердца, моего собственного, живого.

Тело требовало убрать руку. Но я держал ладонь на камне и считал проценты, потому что каждый из них равнялся куску стены, в который сможет безопасно войти чужой перфоратор.

Починка: 30%… 32%…

Расход энергии дара: критический.

Ресурс носителя: на исходе.

Тридцать два. Тридцать три.

Голубой свет в трещинах разгорался. Ярче, ещё ярче, и на тридцати трёх он вспыхнул так, что я зажмурился, а сияние продавилось сквозь веки, белое, ровное, заполнившее хранилище целиком и стёршее все тени.

Руку дёрнуло назад, как от оголённого провода, и меня отнесло на шаг от постамента.

Где-то сбоку зло зашипел Тихон, впервые на моей памяти.

В ушах звенело. Глаза после вспышки болели, я прикрыл их ладонью, мокрой от пота, и второй рукой поймал край постамента, потому что ноги в этот момент решили, что смена окончена. Пальцы правой кисти онемели, и покалывание растеклось от кончиков до самого запястья.

Проморгался я на счёт десять.

Система молчала. Ни итога починки, ни ошибки, ни привычной строки состояния.

— Любопытно, — раздался рядом голос Генриха Карловича. Полицмейстер склонился над шкатулкой и разглядывал её с протокольной обстоятельностью. — Свечение отсутствует. А ещё вот эта деталь… исчезла. Это… неожиданно.

— Генрих! — голос Эльзы сорвался с театральных высот на простой крик. — Само сердце исчезло! О чём ты вообще говоришь⁈

Я убрал ладонь от глаз.

Шкатулка стояла на постаменте открытой. Тёмно-синий бархат, вмятина по форме камня, выцветшие края.

Сердца в ней не было.

Генрих Карлович медленно выпрямился, повернулся к графине, и протокольный тон впервые на моей памяти его подвёл:

— Вот зачем ты меня сдала… раньше времени!

Так. Вот теперь происходящее мне совершенно не нравилось.

— Я тебя сдала⁈ — голос графини зазвенел. — Я спасала замок, пока ты сидел на своей тайне, как на сундуке!

— Ты нарушила уговор. Второй раз за вечер, между прочим.

— Твой уговор чуть не похоронил нас всех вместе с этими стенами!

— Мой уговор много лет держал это место в безопасности!

— Твой уговор держал хозяина в неведении, это разные вещи!

Фонарик я выронил при вспышке. Он лежал на полу, и свет рассеивался по мозаике, выхватывая из темноты спирали и золотую смальту. Я подобрал его, навёл луч на постамент и заглянул в шкатулку ещё раз, уже с близкого расстояния.

Сердца внутри не было. Я провёл пальцем по бархату. Ни крошек, ни пыли, ни следа перемещения. Собственное сердце в груди отстучало паузу и пошло дальше.

— Стоп. Оба, — сказал я, и спор оборвался. — Ссориться будете после смены. Где оно?

Вопрос я адресовал Генриху Карловичу. Именно он стоял ближе всех к шкатулке при вспышке, и именно он настоял на том, чтобы остаться.

— Не имею ни малейшего понятия, — полицмейстер развёл руками, и ладони его прошли сквозь край постамента.

— Врёте, — отрезал я.

Его спектакли мне уже напрочь надоели.

— Не при жизни и не в посмертии, — отчеканил он, выпрямляясь.

— Он правда не врёт, — Эльза отплыла от колонны и заглянула в шкатулку через моё плечо. — Он специально подбирает формулировки так, чтобы формально это была не ложь. Есть у него такая особенность, — добавила она тоном, каким сдают сообщника.

— Эльза, ну зачем? — возмутился Генрих Карлович, и бакенбарды его встопорщились, будто наэлектризованные.

Я смотрел на обоих и считал. Ругань есть, а паники нет. Если бы главный артефакт замка погиб или ушёл к вору, эти двое подняли бы на уши весь личный состав, а он здесь, судя по оговоркам, куда больше четырёх призрачных единиц. Значит, катастрофы не случилось, это что-то штатное для них и новое для меня.

— Теперь про «раньше времени», — я перевёл луч на полицмейстера. — Что вы имели в виду?

Генрих Карлович посмотрел на Эльзу. Графиня демонстративно изучала купол.

— Я обещал Льву, — выдавил он, и каждое слово шло с сопротивлением, как гвоздь из морёного дуба, — что новый хранитель узнает о сердце, когда будет готов. Лев мерил готовность даром и терпением. Эльза решила иначе.

— Эльза решила, что через две недели здесь будут рабочие с громкими штуками, — парировала графиня, не отрываясь от купола. — И времени на ваши недельные ухаживания у замка нет.