Хранитель Замка. Дилогия (СИ) - Молотов Виктор - Страница 4

— Виктор, вам сейчас лучше думать о завтрашнем дне, — быстро сказала Эльза. — Министерство, подписи, этот ваш инспектор… А хозяйственные подробности мы обсудим позже, когда вы освоитесь.

Полицмейстер сделался прозрачнее, и эту перемену я уже начинал читать как колебание.

Настаивать я не стал: когда собеседники уходят от ответа так дружно, полезнее запомнить сам факт. В замке имелись руки, способные держать мел и таскать тело, и знакомить меня с ними никто не торопился.

— Ладно, — сказал я. — Тогда вопрос попроще. Недавно вы обмолвились, что прошлые попытки даже мычать не могли. Что за попытки?

— Ах, это! — Эльза оживилась с облегчением человека, который сменил тему. — Ритуал искал вас месяц, но само завершение, призыв души в тело, мы проводили этой ночью. С первого раза не получилось. Со второго тоже. Всего пробовали раз десять, до самого рассвета.

— И?

— Ну, чаще всего просто ничего. Тело вдыхало, мычало и затихало. А на четвёртой попытке… — она покосилась на Генриха Карловича и спрятала улыбку за пальцами. — На четвёртой пришла кошка.

— Кошка? — вскинул я брови.

— Чья-то кошачья душа, да. Час тут просидела. Тело ползало по холлу на четвереньках, мяукало и точило когти о ковёр. Генрих пытался объяснить ему правила поведения в приличном доме.

Бакенбарды полицмейстера встали дыбом.

— Это было крайне непедагогичное существо, — сообщил он с достоинством.

— Снимаю вопрос, — сказал я и мысленно перенёс кошку в самый конец ведомости.

Договорить нам не дали. Сверху ударила музыка.

Басы прошли по стенам так, что с нервюр посыпалась пыль, а по лестнице скатился камешек размером с грецкий орех. Композицию я узнал со второго такта: Рамштайн, «Sonne», на громкости, за которую в прошлой жизни я вызвал бы к соседям наряд.

— Ну вот, — Эльза закатила глаза. — Узнал.

— Кто узнал и что?

— Конрад. Наш страж. Он всю ночь стерёг круг, под утро ушёл к себе, а теперь, судя по репертуару, до него дошло, что ритуал удался. Это он так празднует. Идёмте, Виктор, знакомиться всё равно придётся, и лучше по своей воле, чем когда он сам за вами явится.

Лестница вывела на второй этаж, в коридор с просевшими половицами, и я по привычке пошёл вдоль стены, где доски держатся на балках. Ладонь вела по кладке, Система подсвечивала дефекты, я считал на ходу: одиннадцать жёлтых, два красных, влага в швах по всему северному участку. Коридор просил ремонта настойчиво.

Музыка гремела из комнаты в конце. Внутри не оказалось ничего, кроме лампового проигрывателя на полу.

Посреди комнаты, спиной к двери, стоял рыцарь в доспехах. Тоже полупрозрачный, и лицо его было скрыто за забралом.

Я машинально принял его как и любой объект на своей работе: кираса тевтонская, век тринадцатый, а наплечники — поздняя готика, лет на двести моложе. Комплект собирали с миру по нитке, и при жизни этот воин, похоже, брал что дают и не жаловался.

— Долго же ты шёл, мастер, — сказал он, не оборачиваясь. Голос у него был низкий, с раскатом, и музыку он перекрывал без усилия.

— Пробки, — ответил я.

Рыцарь обернулся и достал из ножен меч. Клинок был такой же полупрозрачный, как хозяин, и остриё легло мне на уровень груди.

— Я семь веков стерегу эти стены, — сообщил он. — Теперь хочу знать, кого именно притащили, потому что графиня выбирала по принципу «лишь бы умел считать». Отвечай, как спасти этот замок?

— Под балку в главном зале в первую же неделю надо временные опоры, на три точки, и разгрузить перекрытие сверху.

Рыцарь хмыкнул, а я продолжил:

— Дальше смотрим по факту, когда раскроем балку: либо усиливаем повреждённый участок накладками, либо меняем целиком. Северную стену стягивать поясами и заполнять швы раствором, с тяжёлой техникой к ней не подходить. Кровлю латать до осенних дождей, проводку вообще менять целиком. И это я только успел очнуться, подняться по лестнице и дойти до тебя. По деньгам пока промолчу, чтобы никого в этом доме не расстраивать. У мёртвых, подозреваю, с наличностью не лучше, чем у меня.

Рыцарь слушал, и остриё опускалось с каждым моим пунктом. К концу списка клинок смотрел в пол.

— Сюда приходили разные живые, — сказал он и убрал меч в ножны. — Одни хотели этот дом продать. Другие поделить. Третьи боялись до дрожи в коленях. Ты первый, кто с порога начал его чинить. Ладно, мастер. Пойдём, покажу хозяйство.

Обход занял два часа, и всё это время за нашими спинами грохотали Рамштайн. Проигрыватель играл сам, без хозяина, пластинка шла по кругу, и к концу первого часа я знал альбом наизусть, включая места, где игла подпрыгивала на царапине.

Делегация шла в боевом порядке: впереди Конрад, скользивший над половицами, не касаясь их, за ним я, следом Эльза с комментариями и Генрих Карлович с правилами.

Первый и второй этажи оказались жилыми, насколько это слово применимо к замку, который непонятно когда ремонтировали.

В жилом крыле нашлись спальни, большие, с высокими потолками, и при каждой своя душевая: трубы ржавые, напор слабый, вода ледяная, из скважины. Для объекта тринадцатого века это была роскошь на грани фантастики.

— Здесь можно жить, — подытожил я в третьей по счёту спальне. — Кровать, тумба, окно даже целое. Беру эту.

— Прекрасный выбор! — Эльза просияла, перекрикивая очередной припев. — Тут чудесный вид на… — она выглянула в окно и осеклась, — на двор. Просто на двор. Холод тронул комнату раньше, чем я успел спросить про двор. У дальней стены проступила знакомая рябь, а сквозь неё — парень в костюме. Держался он теперь хуже утреннего, контур расползался на глазах.

— Эту комнату я бы тоже себе выбрал, — сказал он. — Единственная, где кровать не сгнила. Обживайся, мастер, чего уж. Только не привыкай.

Огрызнуться в ответ было бы проще всего. Вместо этого я сел на край кровати, чтобы не стоять над ним, и заговорил ровно, как говорю с людьми после аварии на объекте.

— Послушай. Я сегодня проверил лестницу. Прибор у меня в голове, тот самый, что паспорта призраков читает, я запросил у него причину. Он врать не умеет, ему без разницы, кого выгораживать. Так вот: третья ступень сверху, износ критический, освещения никакого. Ты спускался в темноте, нога ушла по стёртому камню, и рядом не было никого. Никто тебя не убивал.

Секунды три он смотрел на меня молча. А потом рассмеялся. Легко, с удовольствием, как смеются над удачной шуткой.

— Ты серьёзно сейчас? Сидит в моём теле, моими лёгкими дышит и рассказывает мне о моей же смерти. Мастер, ты либо дурак, либо артист. Мне плевать, что там насчитал артефакт. Ступенька, магия, воля небес, да хоть метеорит. Разница была бы, если бы нашёлся виноватый: с этого можно спросить. А раз виноватого нет, спрошу с тех, кто есть. С мертвецов, и с тебя, квартирант.

— Я хочу предложить помощь.

— Помощь, — он попробовал слово на вкус и скривился. — Ты уже помог, дальше некуда: занял жильё раньше, чем тело остыть успело. Знаешь, что я понял за эти сутки, мастер? Мёртвым быть удобно. Не надо никого жалеть. Не надо никому быть должным. Можно просто брать своё.

Он посмотрел на свои руки, расползавшиеся по краям, как мокрая бумага, и улыбка его стала шире.

Его не стало раньше, чем я успел ответить. Что ж, услышал он меня или нет, а факты я ему сдал, как сдают акт заказчику: подписывать не обязательно, документ от этого не исчезнет.

Эльза прижала чашку к груди, Конрад положил ладонь на рукоять и медленно убрал.

— Он нас слышит, — сказал я. — И ходит, где хочет. Нестабильная сущность без привязки, со свободным перемещением по объекту и доступом к любому разговору. Кто-нибудь скажет, на что он способен ещё?

— Никто, — честно ответила Эльза. — Такого у нас не было ни разу.

В ведомость лёг ещё один красный пункт. Прежний хозяин из угрозы завтрашней превращался в угрозу постоянную: каждый мой разговор в этих стенах шёл при свидетеле, у которого на меня имелись планы.

Я вернулся к окну и посмотрел туда, где Эльза не договорила. Из окна был виден угол двора и две башни, одна из них — с проваленной кровлей. Но меня больше целая интересовала — даже отсюда было заметно, что птицы её облетают.