Красный код. Том 3 (СИ) - Вязовский Алексей - Страница 33

В зале было гулко, пахло сургучом и мокрой шваброй. Абонементные ящики стояли вдоль левой стены, четыре ряда, крашенные тёмно-зелёным, с номерками на дверцах.

Шестой — второй ряд, третий слева.

Ключ вошёл мягко, дверца открылась легко.

А внутри было пусто.

Я постоял, подержал дверцу открытой, зачем-то заглянул ещё раз, будто письмо могло прятаться в углу.

— Ключ забрал. В ящике пусто, — написал я в чат.

— А ты что хотел? — отозвался Лёва. — Первое объявление выходит завтра. В пятничном номере. Жди, Коль.

Глава 20

До кинофабрики я доехал за десять минут и остановился у знакомых ворот.

Дедок из проходной вышел сам — в той же железнодорожной фуражке без кокарды, с амбарной книгой под мышкой, будто она у него приросла. Увидел меня, увидел, на чём я сижу, обошел ТИЗ по кругу поразглядывал. Потом меня.

— О! Наш командир. За ненаглядной своей?

— За ней.

— Так она ж на площадке «Дочь партизана». А это что у тебя такое?

— ТИЗ. Шестисотый. Вас как зовут то?

— Зови Прохорыч. Меня так все кличут. Погоди-ка.

Он еще раз обошёл машину кругом, не торопясь. Присел, посмотрел снизу. Поцокал языком.

— Мотор-то один?

— Один. Шестьсот кубов, шестнадцать с половиной сил.

— А чего трясётся так на холостых?

— Так одноцилиндровый. Он и должен.

— Вон оно что. — Прохорыч тронул пальцем рычаг на баке. — А это у нас чего?

— Скорости.

— Неудобно — Он посмотрел на меня с сомнением. — А рулить как?

— Второй.

— Хм. — Старик подумал. — Нет, не по уму сделано.

— Неудобно, — согласился я. — Но привыкаешь быстро. На третий день уже не замечаешь.

— А скорость какая?

— Восемьдесят брал. По грейдеру.

Прохорыч присвистнул и посмотрел на меня уже с уважением.

— Восемьдесят. — Он покачал головой. — Я, милок, в жизни быстрее сорока не ездил, и то на поезде. А тут человек сидит, и под ним восемьдесят. Страшно ж.

— Страшно.

— И всё равно ездишь.

— И всё равно езжу. Нам военным бояться не с руки.

Он засмеялся, довольный.

— Слушай. — Прохорыч вдруг понизил голос и оглянулся на будку, хотя там никого не было. — А хочешь запущу тебя на нем внутрь? Покрасоваться-то.

— А можно?

— Кому ж нельзя, коли я на воротах. — Он махнул рукой. — Езжай прямо, потом направо мимо столярки, и там твой павильон.

Он начал открывать створку, кряхтя и налегая плечом.

— Мне б тоже такую в своё время, — сказал он в сторону. — Я, знаешь, однажды к своей крале подъехал на гнедом двухлетке. Одолжил у соседа, тот мне потом месяц вспоминал. Жадный… А она вышла на крыльцо — и всё. Восемь детей, милок. Восемь, как из пулемета.

Прохорыч распахнул вторую створку. — Гони.

Я въехал во двор на первой, потом дал газу.

Оглядывались все. Двое с досками остановились посреди дороги. Из-под навеса высунулась тётка в косынке, закрылась ладонью от солнца. Мальчишка лет двенадцати — откуда он тут взялся, непонятно — побежал следом и бежал метров сто, пока не отстал.

У цеха я притормозил и от души дал газу на нейтралке.

Мотор рявкнул так, что от стены отскочило эхо.

В дверях сразу образовались люди — сначала двое, потом пятеро, потом целая гроздь. Кто-то в комбинезоне, кто-то с кистью в руке, одна женщина прямо с ведром.

А потом из-за их спин протиснулась Зоя.

В рабочем комбинезоне на лямках, с закатанными рукавами, вся в белильных разводах до локтей, волосы забраны косынкой.

Она увидела меня, увидела мотоцикл — и на секунду просто застыла. А потом рванула через двор бегом, на ходу вытирая руки о штанины.

— Коля!

И поцеловала. При всех.

Цех ахнул.

— Ты откуда это взял⁈ — выдохнула она мне в ухо.

— Выдали.

— Насовсем?

— Советская власть, Зоя, отменила частную собственность! Закрепили.

— Коля! Какой ты у меня умный…

У самого входа в цех стояла полуторка, и в кузове у неё, наклонённый носом вверх и расчаленный верёвками, сидел самолёт. Фанерный, метра три, выкрашенный в зелёное, с красными звёздами на крыльях и на киле. Звёзды были свежие, и на нижней ещё не просох контур.

— Это он? — кивнул я.

— Он. — Зоя обернулась с гордостью. — К Первому мая. Я вчера звёзды обводила, три раза переделывала, мне краску не ту привезли — она ложилась в розовое.

— А сейчас?

— А сейчас как надо.

Она посмотрела на мотоцикл, потом на меня, потом опять на мотоцикл.

— Прокатишь?

— За этим и приехал — засмеялся я

— Сейчас! — Она уже пятилась к цеху. — Я на обед отпрошусь. Пять минут!

Отпросилась она за три, а переодевалась семь — вышла в том самом тёмно-синем платье, только с косынкой на голове, повязанной уже не по-рабочему, а как повязывают, когда едут. Руки отмыла, глаза подвела, губки тоже. Конфетка, а не девушка!

Я посадил её сзади и велел держаться.

Держалась она сначала за мою гимнастерку, потом, после первого же поворота, обеими руками вокруг пояса.

По Французскому бульвару я шёл на третьей.

Платаны неслись назад, слева между домами вспыхивало море, встречный извозчик натянул вожжи и что-то заорал вслед, и Зоя завизжала — не от страха, а тем самым визгом, который бывает у людей на качелях.

— Ещё! — крикнула она мне в ухо.

Я добавил.

Она завизжала громче.

— Коля я тоже так хочу научиться водить!

— Нам сначала шлемы нужны — крикнул я — Это небезопасно…

— Я поспрашиваю в реквизиторском цехе. Что-то было. Подберем.

* * *

Кафе на набережной было маленькое, на четыре столика под полосатым навесом, и оттуда открывалось всё сразу: порт, краны, дымы, рейд с двумя пароходами на якоре.

Взяли борща, салат редис с яйцом и по стакану компота с кремовым пирожным. Зоя сняла косынку и пыталась привести волосы в порядок пальцами, но они уже решили, что будут торчать.

— Ты просто светишься — сказал я.

— Ага, сейчас вся вспыхну и сгорю как сверхновая. У нас был лектор от Наркомпроса, рассказывал.

— Тогда я готов сгореть вместе с тобой!

Она фыркнула, еще больше порозовела.

— Коль, а ты надолго в городе?

— До вечера.

— А потом?

Она спросила это слишком быстро.

— Ты остаёшься? — уточнила она. — На ночь.

— А где?

Зоя открыла рот. Закрыла.

— В хате, — сказала она.

И мы оба засмеялись, и смеялись, кажется, дольше, чем оно того стоило. Это был грустный смех.

— Одеяло и подушки вернули в костюмерную, — сказала она, отсмеявшись. — Но я принесу.

— Ладно, останусь. Но мне рано утром надо будет уехать. Попасть на развод.

— С хатой это все ненадолго. — Зоя повернула стакан на блюдце. — Съёмки кончились на той неделе. Разбирать будут после праздников, декорации на складе не держат, там площадь под новую картину нужна.

Она сказала это ровно, буднично.

А потом посмотрела на рейд, на пароходы, и лицо у неё стало другое. Грустное.

Я понял, о чём она думает, и понял, что она никогда мне этого не скажет вслух.

Мы с ней два месяца ночуем в чужих декорациях. И декорации скоро разберут.

— Зой.

Она не обернулась.

— Любовь моя.

Вот тут обернулась.

— Я всё понимаю, — сказал я. — Нам нужен свой угол. Не хата, не павильон и чтобы не через дыру в заборе. Свой дом.

— Коль, не надо…

— Надо. — Я взял её за руку — Сейчас я ничего не могу. Взводный — он никто в полку. Самый младший командир. Комнату в доме начсостава надо ждать долго.

— Я же не тороплю!

— Знаю, что не торопишь. В том и дело.

Я помолчал, подбирая слова, потому что сказать надо было так, чтобы она поверила, и при этом не сказать ничего конкретного.

— Скоро у меня будет одна командировка. Важная. Такая, после которой я смогу попросить что угодно — и мне не откажут.