Падение Левиафана. Часть 3 (СИ) - Старый Денис - Страница 3

Вот только я достаточно хитро подошёл к этому строительству, в некоторой степени новаторски. Хотя, думаю, подобные приёмы строительства существовали издавна, но прямо сейчас я не видел, чтобы так строили. То есть, мы построили только одно небольшое здание, которое выходило своими окнами на набережную Невы, служившее ядром, функциональным сердцем будущего комплекса. Остальной дворец будет строиться ещё как минимум в течение лет пяти, даже со всеми теми новшествами, которые сейчас начинают внедряться, и при наличии профессиональных, возможно, даже лучших в Европе строителей.

Но самое главное для меня — это мой кабинет, несколько спален, и, конечно, тронный зал. Вот он был воистину величественным и просто огромным. Тут была и специальная сцена для артистов или музыкантов, чьи голоса должны были эхом разноситься под этими сводами, прославляя мощь Империи; величественный железный трон, не сверкающий золотом, но своей суровой, тёмной мощью внушающий трепет, как символ непоколебимой воли.

Стены пока лишь окрашены в тёплый золотистый цвет, но уже отдельно создавались целые скульптурные композиции из лепнины, покрытые тончайшим сусальным золотом, чтобы потом целыми кусками, словно драгоценные панно, прикреплять к стенам. И потолки… Ах, эти потолки!

На протяжении всей зимы художники продолжали свою титаническую работу. Лишь третья часть была завершена, но даже этот фрагмент уже представлял собой нечто умопомрачительное. Это была не просто роспись, а целая трёхмерная конструкция, создающая иллюзию бездонной выси. Смотрел на них, и казалось, что над тобой не семь метров, а все двадцать, уходящих в небесную сферу, где герои и боги переплетались в вечном танце.

Тем временем зазвучала она… Эта композиция. Я буквально напел её музыкантам, и они уже сделали, наверное, десятую, если не больше, аранжировку, так как я всё ещё не принимал окончательный вариант. «Вальс из кинофильма „Мой ласковый и нежный зверь“» был одной из немногих мелодий, которую я хотел бы слышать в этом времени.

Мало того, что это эстетически прекрасный вальс — красивый, мелодичный, завораживающий, уводящий куда-то далеко, в какую-то сказку, где хочется плакать и смеяться. Так ещё и политически важно было это сделать. Русская культура должна не просто впитывать в себя, как губка, всё европейское, но ещё и давать европейцам.

У меня были сомнения, что «Барыню» или «Комаринскую» будут танцевать в Версале или во дворцах Вены. Разве что, так, шутки ради, или как экзотику. А вот вальс… Он ведь когда-то завоюет, даже без моего участия, весь мир. Так почему бы не назвать этот танец русским? Пусть это будет наш, русский вальс.

Установилась тишина. Все смотрели на центр бального зала, где стоял я, ожидая свою дочь. Сам факт, что Император вышел танцевать, уже заставлял ожидать чего-то необычного, чего-то, что выходило за рамки привычного придворного этикета.

А в это время, в одном из кабинетов, судорожно и даже с привычными фразами «ах!» и «помогите!» переодевалась Елизавета. В том платье, в котором она провела первую половину вечера, конечно же, нельзя было танцевать вальс. Для этого нужен был совершенно другой наряд, и сейчас она его продемонстрирует.

— Ах! — разнёсся коллективный вздох. Он эхом отразился от стен по всему тронному залу, площадь которого была где-то на четверть больше, чем тронный зал в том Зимнем дворце, который я помню из будущего.

В лёгком, можно было бы сказать, белом, но всё же с какими-то бежевыми тонами, расшитом белым жемчугом и бриллиантами, Елизавета явила, наверное, самое богатое платье из тех, которые ныне существуют. Ну, по крайней мере, у меня такое ощущение складывалось, когда она принесла счёт на этот наряд. Но выбора не было.

Я ведь пообещал, что за то, что она изучит со мной танец (что для Елизаветы было не просто скучно, а, видимо, крайне болезненно), и оденется явно не по моде (ещё одна пытка!), я разрешил ей заказать платье, которого точно нет ни у кого. И я не знаю, будет ли такое в ближайшее время… Оно было, как и вальс, не от мира сего, не от этого времени, но оно было *нашим*, русским, и оно должно было заявить о себе.

И я подошел к своей дочери, чтобы закружить танец, о котором будут обязательно говорить во всей Европе. Ну а музыка… она не может оставить никого равнодушным. Пусть знают наших!

Каттегад.

18 октября 1726 года.

Воздух в парадном зале датского Амалиенборгского дворца был настолько плотным от напряжения, что, казалось, оно вот-вот задушит самый свет, исходящий от массивных люстр. Усиливалось напряжение внутри, следом за ним и ветер за стенами дворца. Холод, доносящийся с Эресунна, возможно, нёс крики чаек, но внутри лишь скрип старых балок и шорох дорогой ткани осмеливались нарушать тяжёлую тишину.

Этот кризис мог бы разрешить датский король, причем стороны ждали от него решения и каждый думал, что оно будет в угоду одной из сторон. Датчане считались союзниками русских. И все так и было. Вот только на проверку… слишком уж обидчивым был датский король Кристиан.

— Если русские отдадут нам на растерзание юг Швеции, тогда мы и подумаем, чтобы присоединить свой флот к их Балтийскому. А так… какие мы союзники, — вот такое выговаривал еще неделю назад датский король своему адмиралу.

— Русские уже объявили, что территориальный вопрос со Швецией урегулирован, остальные земли королевства под гарантией неприкосновенности России, — отвечал своему королю адмирал.

Эта аудиенция прошла семь дней тому. И больше Кристиан, король Дании, никак не реагировал на происходящее. Все понимали, что без крови в этой ситуации не обойтись, но переговоры все же состоялись.

Адмирал Эрик Хольберг, из Королевского флота Его Датского Величества, чьи суровые черты обычно смягчала ироничная улыбка, теперь сидел натянуто и прямо во главе длинного полированного дубового стола. Его глаза, цвета зимнего моря, метались между двумя дверями, через которые вскоре должны были войти главные участники этой назревающей драмы.

Он был человеком Севера, прагматичным и опытным, глубоко обеспокоенным бурей, собирающейся у порога его нации. Дания, оказавшаяся между растущей мощью России и вездесущей силой Великобритании, жаждала лишь мира и надёжной торговли. Сегодня этот мир висел на тончайшей нити.

Хольберг симпатизировал России, считая, что эта страна сделала невозможное, с нуля создавая и флот и репутацию. Да чего уж там, немало офицеров, с которыми адмирал был лично знаком, либо уже ушли на службу русскому царю, либо собирались это сделать. Одно уже то, что в России вовремя стали платить жалование и одно из самых высоких в Европе — это привлекает и молодежь уходит. Благо, что датский флот не прирастает, иначе могли быть проблемы с кадрами.

Хольберг не был бедным человеком, он не льстился стабильным жалованием, хотя русские могли очень много предложить за такого опытного специалиста. Все же адмирал, на хорошем счету у короля, да и свои трактиры имел, земли были, мануфактуры…

Он бы хотел только одного — гордится своим флагом и сражаться. Если русские рискнут сделать это, то… Хольберг перейдет на службу русскому царю. Так он решил. Но сейчас был непристрастным, старался оставаться таковым. Но эмоции не так легко заставить успокоится. И датский адмирал пристально смотрел на двери,

Первым вошел, предваряемый ритмичным стуком тяжёлых сапог, русский генерал-адмирал Корнелиус Крюйс в сопровождении свиты офицеров с суровыми лицами. Крюйс, голландец по рождению, но верный слуга русского царя на протяжении более трёх десятилетий, нёс свои семьдесят лет с крепкой жизнеспособностью человека вдвое моложе.

Его безупречно сшитый мундир украшали многочисленные знаки отличия долгой и славной карьеры. Еще и новые ордена и медали. Звание Героя России было присвоено Крюйсу русским императором по совокупности всех благих дел генерал-адмирала. Были еще отчеканены медали «За Гангут», «За Эзель», которыми в довесок была украшена грудь русского флотоводца.