Падение Левиафана. Часть 3 (СИ) - Старый Денис - Страница 2

И я не сразу унял волнение. Морской бой с англичанами, пусть я и написал, что желательно не лезть в полную зарубу, а ударить, показать возможности и отступить, начать новые переговоры, но все равно это же матерые враги. Но у нас новое вооружение, штуцеры, карронады, корабельные единороги, не только корабельная команда в роли абордажников, но и специально обученные абордажному бою бойцы, с соответствующим вооружением…

Я вернулся в тронный зал.

Праздник, казалось, лишь набирал обороты, погружая Зимний дворец в вихрь блеска и забытья. Позолоченные залы отражали блики сотен свечей, наполняя воздух терпким ароматом воска, тяжелых духов и пота. Нет, пока только это краска. Отделка главного помещения империи еще только впереди. И я рассчитываю, что это будет феерично.

Но это после. А пока… Впервые за долгое время среди привычных европейских контрдансов и менуэтов прозвучало объявление, вызвавшее в зале волну любопытства: «Сударыня Барыня» и «Камаринская пляска».

Иронично, но истинно по-русски эти «новые» танцы, со всей их замысловатой системой движений, как это у других танцев, со строгим распределением мужских и женских партий, были разработаны двумя французскими учителями танцев.

В моё время, в мою первую жизнь, я не переставал удивляться, почему же не нашлось ни одной достойной попытки создать истинно народные танцы в высшем обществе. Но сейчас, глядя, как Елизавета, словно рождённая для этого, лихо отплясывает «Барыню», душа невольно радовалась.

Её движения были легки и грациозны, но с той особой, внутренней силой, что так отличала мою дочь, русскую бабу. Она танцевала не просто с кавалером, а с помощником французского посла, неким Жаком Шатарди.

«Неким»? — усмехнулся я про себя. Этот французский проходимец был фигурой куда более значимой, чем могли себе представить эти праздные придворные. Я, наблюдавший в своей первой жизни бесчисленные сериалы и фильмы на исторические темы, знал, что Жак Иоахим Шатарди — имя, чьё появление на театральных подмостках истории всегда предвещало интриги.

Сейчас он был всего лишь офицером французского королевского полка, своего рода нашим гвардейцем-преображенцем. Прибыл он сюда, как я твёрдо знал, с определённой миссией — доставить новые, крайне важные инструкции для французского посла. Я это не просто предполагал, я знал наверняка. И содержание этих секретных посланий мне тоже удалось узнать. Не прочитать, конечно, но по словам верного свидетеля, суть была мне известна.

Ему девятнадцать или двадцать лет сейчас, но это неважно. Не стоит недооценивать дипломатическую миссию французов. Они явно усиливались и что-то замышляли. Хотя что? Покушение? Вряд ли. А так… как только мы завершим войну с Османской империей и повергнем этого Левиафана, то резко ухудшу отношения с Францией, которая почти что воюет с нами в открытую.

И Елизавета не подкачала, окучивала, как картофель, молодого француза. Она скрупулёзно выполняла моё строгое поручение. Её задача была простой на словах, но сложной в исполнении: разговорить французского лейтенанта, выведать его тайны. Но без излишеств.

«Хватит с тебя других постельных сцен,» — мысленно журил я себя, отворачиваясь.

Мне будет неудобно даже смотреть в глаза своему зятю, Борису Августовичу Саксонскому. Думаю, он и сам узнает об «измене» его жены. Вот решаю теперь, стоит ли Елизавете знать, что уже двух девиц — в Хаджибее, а затем и в одном молдавском селе — мой талантливый, возможно, даже гениальный, но морально неустойчивый зять успел «подпортить»? Трагическая ирония брака по расчёту. Нет, они любят друг друга, но их либидо…

Внезапно раздался зычный голос, перекрывший музыку и гомон. Хотя почему внезапно? Я уже заждался здравицы от наследника.

— Господа! Дамы! Позвольте украсть ваше внимание! Впрочем, почему я вас об этом спрашиваю? Я требую, как Наследник престола, чтобы вы все обратили свои взоры на меня! Наследник российского престола говорил громко, уверенно, словно отдавал команды подчинённым на плацу.

Я усмехнулся. Мой Петруша, наконец, созрел для тоста. В его голосе прорезались нотки настоящей власти, пусть и слегка наигранной.

— Я хочу возвестить о рождении своего брата, Михаила Петровича! Многие из вас будут задаваться вопросом, как же я к этому отношусь, и не будет ли ревности в моём сердце. Нет, не будет… Поверьте. А кто-то из особо приближённых к Его Величеству знает это наверняка: меня обучают в смиренной христианской морали. Я ещё юн, но уже учусь любить. И я люблю… Я люблю своего деда, русского императора, чьё имя уже встанет во главе всех тех имён славных предков, которые создавали и приумножали нашу державность! Я люблю Господа Бога за то, что даровал мне смирение и позволил увидеть правоту и честность, смирить ожесточённое сердце и полюбить… Своего деда, всю царственную фамилию, своих тёток, сестру… Я люблю Отечество наше, за которое я готов умереть! Я люблю… — он сделал эффектную паузу, обводя всех взглядом, — За рождение Михаила Петровича и буду молиться, и вы молитесь, чтобы он жил. За приумножение Отечества нашего достойным подданным Его Величество императора Петра Алексеевича!

Мой внук до дна осушил свой бокал. В нём был не сок, но терпкое красное вино, символ зрелости и, возможно, уже пробудившейся жажды власти.

Красиво, черт возьми, сказал! Логическая и риторическая речь выстроена была весьма неплохо, с такими тайными посылами и намёками, что только внимательный слушатель, да тот, кто ищет, мог их расшифровать. И вот это последнее: «…за Его Величество Петра Алексеевича» прозвучало особенно остро. Ведь и он, мой внук, носит это же имя — Пётр Алексеевич. Так что в итоге речь можно было понимать и как тост за тот документ, что оставил его в наследниках, за утверждение его собственного, ещё не написанного, но уже предопределённого правления. Завещание, негласное, но твёрдое, уже витало в воздухе.

Я подошёл и похлопал парнишку по плечу, отмечая, что ростом он уже сейчас подтянулся примерно к среднестатистическому по стране. Согласно исследованиям наших академиков, средний рост крестьянина тогда составлял около метра шестидесяти трёх, а дворянство, благодаря лучшему питанию, достигало и метра семидесяти.

Петруша был где-то метр шестьдесят пять. Низким он точно не будет. Ещё правильное питание, да пусть повисит на турнике побольше — хотя это, конечно, сомнительный инструмент для увеличения роста, но все же, будет вполне нормального телосложения. Ниже меня, но выше большинства. В его взгляде уже горел огонь, яростный и неукротимый, словно искры от будущего костра, что должен был поглотить старый мир.

— А теперь, господа и дамы… — я сделал паузу. — Приготовьтесь и скоро узреете.

Мой голос, прозвучавший вслед за высоким тостом внука, должен был закрепить его значимость и, одновременно, переключить внимание на грядущее. Это будет, пожалуй, самый главный сюрприз на этой ассамблее, которая, скорее, напоминала балы, что проводились бы в иной реальности уже в начале XIX века.

Да, все пили, но в сторонке стоял фуршетный столик, где можно было взять новомодные канапе, миниатюрные бутерброды, тарталетки… Непосредственно обед уже состоялся, и был он скромен, всего из трёх блюд, но сейчас столы ломились от различных деликатесов, изысканных соусов и вин, соблазняя присутствующих.

Иностранцы, как мне уже сообщали, весьма лестно отозвались о подобных ассамблеях. Я даже знал, что Евгений Савойский, поражённый размахом и необычностью торжества, потребовал от своего секретаря немедленно уединиться и записать всё, чтобы ничего не упустить. Специально для таких случаев в Зимнем дворце, вокруг тронного зала, было оборудовано сразу несколько кабинетов — для тех, кто хотел по свежим следам запечатлеть увиденное.

Сам Зимний дворец ещё не просто недостроен — он, казалось, был лишь исполином, что только начинал выпрямляться из земли. Для жилья, наверное, пригодна была только одна четверть от всего того, что было задумано. Тот, кто хоть когда-нибудь был в Эрмитаже, то есть в Зимнем дворце в Петербурге будущего, должен понимать, насколько же огромное это здание. Мы замахивались ни на что меньшее, чем на символ новой, грандиозной Империи.