Магазин волшебных питомцев 5 (СИ) - Шиленко Сергей - Страница 3

Стоило проглотить первый кусок, как от желудка по всему телу разошлась горячая волна чистой маны. Она промыла каналы, вымывая остатки усталости после болота, и заставила кожу слегка покалывать.

Дзынь! Получено опыта: 10

Магический тонус повышен. Приятного аппетита.

Я хмыкнул и с искренним наслаждением откусил ещё. Сок потёк по пальцам, но мне было плевать. Это действительно оказалось потрясающе вкусно.

— Дэнька — молодец! — одобрительно каркнул попугай с соседнего сучка. Его клюв и перья на груди окончательно превратились в сплошной комок. — Пр-р-равильный выбор! Жуй, жуй, глотай! Птичка одобряет!

Внизу едва слышно хрустнул лист. Из зарослей светящегося папоротника бесшумной тенью вынырнула Кира. Её рука привычно лежала на рукояти мачете, а взгляд быстро сканировал поляну, пока не упёрся в меня. Я сидел на ветке метрах в двух над землёй, жевал иномирный фрукт и выглядел, вероятно, как очень довольный жизнью макак-переросток.

— Егерев, ты чего тут расселся? — громким шёпотом возмутилась следопытка, уперев руки в бока. — У нас привал ещё не объявлен, а ты пикник устроил! Там группа ждёт.

Я не стал спорить. Вместо этого достал из ножен свой охотничий нож, ловко отхватил от плода здоровенный, истекающий соком ломоть и, свесившись вниз, протянул его.

— Попробуй, — коротко предложил я. — Вопросы отпадут сами.

Кира подозрительно прищурилась, но ломоть взяла. Понюхала. Осторожно надкусила самый краешек… и замерла. Её глаза расширились, а суровое выражение лица мгновенно растаяло, сменившись чистейшим, почти детским восторгом.

— Ох, твою ж… — выдохнула она, непроизвольно слизывая золотистую каплю с губы, и тут же вгрызлась в мякоть по-настоящему. — Это… это просто…

— Пища богов, — кивнул я, отправляя в рот очередной кусок. — Я же говорил. А теперь дай мне пару минут. Я срежу остальные, пока мы с Архимедом не сожрали тут весь урожай.

Плоды я срезал все до единого — одиннадцать штук, не считая двух, которые мы с попугаем и Кирой благополучно разделали на месте. Каждый фрукт исчезал в Инвентаре с коротким белым всполохом, а какаду провожал их скорбным взглядом, будто у него на глазах грабили холодильник.

К группе мы вернулись с невозмутимым видом.

Кремень ничего не сказал, только мазнул взглядом по моим перепачканным пальцам и чуть заметно потянул носом. Кира раздала остальным по ломтю янтарного плода — Синяк проглотил свою порцию молча и с закрытыми глазами, Кулёк аккуратно разделил кусок пополам и вторую половину скормил Тачке, а Кувалда сжевал, как бутерброд на ходу, вытер ладонь о штанину и снова взялся за мачете.

Колонна двинулась дальше.

Джунгли менялись. Неоновые грибы на стволах светили тусклее, их розовый и фиолетовый пульс замедлялся, как сердцебиение засыпающего. Полог крон наверху густел, превращаясь в сплошную тёмную крышу, сквозь которую лишь кое-где просачивались блёклые отсветы авроры.

— Тускнеет, — негромко заметил Синяк, задрав голову. Капля на его плече повторила движение, вывернув глаза к потолку из листвы.

— Ночь уже близко, — отозвалась Кира, перешагивая через корень, похожий на обмотанное бинтами колено. — Аврора гаснет, растения сворачиваются, светляки уходят под кору. Часа через два будет совсем темно. Нужно найти светящуюся иву. Они круглосуточно пылают. Там и привал устроим.

Словно подтверждая её слова, куст «стеснительных» тюльпанов на обочине тропы сомкнул лепестки, погасил огоньки и обвис, как мокрый зонт. Кувалда рубанул мачете очередную лиану. Та упала вяло, без обычного пружинящего сопротивления.

Я шёл в середине колонны и занимался делом, которое любой орнитолог описал бы фразой «принудительная гигиена упирающейся птицы». Архимед лежал у меня на левой руке, прижатый к груди, как младенец после кормления, и был категорически недоволен жизнью.

Влажная салфетка в моей правой руке методично ходила по его грудным перьям, превращая жёлтые сосульки обратно в белое оперение. Очень медленно превращая, надо сказать. Сок очень липкий. Какаду дёргался, ворочался и бубнил, но терпел — потому что кожа под слипшимися перьями чесалась, а почесать её можно только после очистки.

— Больно! Дэнька — живодёр! Птичку мучают! Пр-р-рава! Где пр-р-рава!

— Сиди ровно, чучело, — я подцепил салфеткой особенно хорошо засохшую каплю на подгрудье. — Сам вымазался, а теперь я виноват.

— Архимед чистый! Сок полезный! Маска для пер-р-рьев! Натур-р-ральная!

Обычная перепалка. Проблема в другом.

Питомец нашего лидера крутился вокруг меня, как спутник вокруг планеты. Медоеды в дикой природе жрут всё подряд, но своё название получили за патологическую, почти религиозную любовь к мёду. Ради улья медоед полезет в драку со львом и останется при своих.

А от нас разило янтарным соком, как от ходячей кондитерской.

Клим в третий раз за минуту обошёл меня по дуге, ткнулся носом в мой левый берц и с таким усердием втянул воздух, что я почувствовал тягу на лодыжке. Его маленькие тёмные глазки посмотрели вверх, на мои руки, где лежал перепачканный соком какаду, и в этих глазках горело чистое, незамутнённое вожделение.

Архимед заметил.

— ЗУБАСТЫЙ! ОПЯТЬ! — попугай вжался в мою грудь и угрожающе щёлкнул клювом. — Пошёл! Кыш! Птичка — не еда! С ума сошёл⁈ Архимед горький! Невкусный! Пер-р-рья застрянут!

Сладкоежка облизнулся. Широким, розовым, абсолютно бессовестным языком.

— Ты для него сейчас — леденец в обёртке, — прокомментировал я, вытирая очередное перо. — Потому сиди и не дёргайся, а то познакомитесь поближе.

— Ка-р-р-раул! Охр-р-рана! Хозяин, защити! Барсук бешеный!

Кремень покосился на нас через плечо. Его каменное лицо оставалось бесстрастным, но в уголке рта дёрнулась назревающая ухмылка.

— Клим, ко мне, — негромко позвал он.

Медоед повернул голову, посмотрел на хозяина, потом обратно на меня. Явственно подумал: «Приоритеты». И продолжил облизываться.

— Ваш зверь — тот ещё разбойник, — заметил я Кремню, аккуратно отодвигая медоеда коленом. Зверь воспринял это как приглашение и попытался сунуть морду мне в карман куртки.

— Он на сладкое дурной, — буркнул Глеб. — Как учует — выключается.

Салфетка в моей руке окончательно пожелтела и утратила смысл существования. Клим попытался выхватить её из рук, но я успел отправить вещь в Инвентарь. Достал свежую и принялся за левое крыло своей птички. Попугай вывернул шею и уставился на подбирающегося медоеда с выражением приговорённого.

— Обжора тр-р-ронет! Птичка заор-р-рёт на весь лес! — пообещал попугай.

Фоновый «Поиск жизни» работал на автомате. Ментальная сеть, раскинутая на сотню метров вокруг, ловила каждый биоэнергетический всплеск. Мелочь шныряла в кронах, черви ворочались в корнях, стайка летучих тварей пересекла зону слева направо и ушла за пределы восприятия.

И тут справа, в десяти метрах за стеной раскидистой листвы — вспыхнул крупный хищный контур. Я сразу же стянул восприятие к нему.

Вытянутое тело, прижатое к толстой ветке. Четыре мускулистые лапы, подобранные под корпус. Длинный хвост, свешенный для баланса. Сознание сфокусированное, с характерной остекленевшей концентрацией засадного охотника. Он лежал на ветке, как чернильная клякса, и его внимание было направлено на нашу колонну. Точнее — на самого мелкого. На Кулька, замыкающего строй.

Пантера. Или местный аналог.

Я продолжал идти, оттирая перо Архимеда, и одновременно послал ментальный импульс. Мягко, обволакивающе. Образ: «Добыча опасна. Стая большая. Много когтей, много зубов. Лучше подождать. Следующая добыча будет проще и безопаснее. Эти — плохой выбор. Уходи. Охоться в другом месте».

Засадный хищник замер. Его концентрация дрогнула, как пламя свечи от сквозняка. Лапы чуть расслабились. Хвост качнулся. Секунда… другая… и тёмный контур бесшумно стёк с ветки, будто капля чернил с пера. Мягкий шорох листвы — и сигнатура двинулась прочь, растворяясь в зелёной каше биосигналов.