Книга Фейшеса - Кабре Жауме - Страница 5

– Через пять минут. Идет?

Меркадер кивнул – что еще оставалось? Контролер скрылся за дверью, а Меркадер выждал немного, прежде чем встать, небрежно буркнуть, что, мол, пойду разомну ноги, убедиться, что никто не обратил на него внимания – да и не услышал его, похоже, – пожать плечами и открыть дверь в тамбур. Там его ждал контролер. Он махнул рукой, чтобы Меркадер прошел в другой вагон. Тот послушался. Контролер прокричал ему в самое ухо, перекрикивая шум поезда:

– В этом вагоне, в уборной. Корзина тяжелая, осторожно. В свой вагон не возвращайся, останься здесь. Ясно?

Меркадер кивнул и не успел моргнуть, как контролер исчез.

В уборной он, словно завороженный, уставился на отверстие в полу: внизу мелькали шпалы. Корзина стояла в углу. Он подхватил ее и, пошатываясь, выбрался из тесного закутка. Затем вошел в вагон, указанный контролером. Там тоже было мало народу. Меркадер сел у двери и стал ждать следующей станции. Это был Сабадель. Он никогда раньше не доезжал до этого города по железной дороге. И если честно, вообще садился в поезд всего три или четыре раза в жизни и ездил всегда на север. Вместе с ним вышло человек двадцать, он смешался с толпой и, покинув вокзал, выждал несколько секунд, затем вернулся; купил билет и вышел на перрон. Поезд, который должен был отвезти его домой, уже стоял на станции, готовый к отправлению. Рабочий забрался в вагон, не оглядываясь, не проверяя, не следит ли кто за ним: «А если он уедет без меня, то что?» Поезд тронулся, а Меркадер так и не вспомнил, что перед тем, как сесть, надо было убедиться, что за ним нет слежки, что никто не заметил его странных хождений туда-сюда по вокзалу. Корзина здорово оттягивала руку: «Если меня сцапают с этой штукой, пиши пропало». Он даже подумал, не выкинуть ли ее на рельсы, если дела пойдут худо.

Как он ни опасался всего на свете, при пересадке ему даже в голову не пришло вести себя осмотрительнее; он так боялся опоздать на поезд, что не заметил человека, сидевшего на скамейке, прикрываясь раскрытым «Бруси»[7]. Тот не читал, а внимательно следил за передвижениями Меркадера с корзиной. Когда состав, жалобно скрипя, тронулся, неизвестный только перевернул страницу для виду. «Счастливого пути», – процедил он себе под нос.

Девять вечера: по небу разлилась мертвенная бледность предгрозовой ночи. В доме Ригау почти везде потушили лампы, на улице осталось всего несколько экипажей. В комнате, отведенной для усопшего, в гробу отбывает вахту дон Франсеск Ригау под присмотром сестры, сеньоры Мадроны и еще четырех ее подруг. Женщины недовольны: за стеной кто-то невнятно шушукается. Это совет директоров мануфактуры Ригау собрался на заседание, чтобы залатать прореху, оставленную всеведущей смертью.

Сеньор Жулиа Ригау восседал в кресле с широкими подлокотниками, упиваясь властью: он был на коне. Но нога ныла – весна давала о себе знать, – и фабрикант внимательно следил за реакцией присутствующих, особенно Серры, который твердил и твердил: «На мой взгляд, это рискованно, неосмотрительно». Серра размахивал трубкой, указывая на опасность, словно она притаилась в центре зала, над кофейным столиком: «Кто может поручиться, что никто не спросит, куда идет эта ткань? Шутка ли, шинельное сукно, обмундирование. Это может обернуться против нас». Сквозь дымовую завесу доносился низкий голос Ригау, настаивавшего: «Тысяча чертей, Серра, вы должны радоваться, что станки наконец заработают на полную мощность. Это не первый наш военный заказ. Тысяча чертей, Серра». Выходит, этот болван Гавальда так и не сумел переубедить его перед заседанием, хоть и клялся, что все уладит, если только дать ему поговорить с Серрой. Никому нельзя верить, думал Ригау.

– Обстоятельства изменились, сеньор Ригау, – упорствовал Серра. – Нынче неспокойно. В цехах зреет недовольство.

Трусы, думал сеньор Ригау, все они трусы. А вслух сказал:

– Эти бездельники из «Солидарности»[8] уже засели в мэрии, так пусть они политикой и занимаются. А мы промышленники, и всё тут. Мы даем людям работу, Серра, тысяча чертей. От нашего сукна не зависит, кончится ли война, если она вообще начнется.

Гавальда, с несколько пристыженным видом придерживая пенсне, вмешался: послушайте, Серра, правительство выделило специальный кредит, и армия не может позволить себе роскошь нам не платить. Вы меня поняли. А предприятию это даст возможность встать на ноги.

– Даже если бы он болел, Мерсе, все равно тяжело смириться, дорогая.

– Вот именно, милые. А теперь представьте, с его-то здоровьем. Еще два дня назад никто, поверьте мне, никто не мог такого вообразить.

Когда у сеньора Ригау вздувалась вена на шее, это означало, что дела плохи.

– Если мы не возьмемся за этот заказ, – стучал он тростью об пол, – его заберут Серрадель или Коста. А такого я не допущу. К тому же, тысяча чертей, Серра, мы с покойным братом уже давно это обдумывали.

– Но решения так и не приняли.

Серра тут же раскаялся в своей неосторожности, а сеньор Суккарратс оцепенел от страха. Ригау сделал вид, что не расслышал.

– На прошлой неделе я переговорил с одним знакомым из интендантства[9], – самодовольно продолжал он, – и убедил его: заверил, что у нас на складе уже тысячи метров нужного им сукна. Он, конечно, не мог принять такое за чистую монету, но нос воротить не стал. Через неделю мы сможем организовать поставку, а его, уверяю вас, я убедил. – Он начертил недокуренной сигарой в воздухе какие-то неразборчивые знаки, и Энрику Турмеде стало ясно, что речь идет о приблизительном размере взятки. – Мы получили телеграмму сегодня утром: для начала десять тысяч метров.

– А к какому сроку?

– Через три дня.

– Это невозможно, – рассердился Серра.

Нога у сеньора Ригау ныла все сильнее, а этот кретин Серра продолжал артачиться.

– Теоретически это возможно, – вкрадчиво заметил Гавальда. – Дней за пять успеем.

– Нет, за три.

– Ну пускай за три.

Потом они превратятся в пять или в семь, знал Гавальда, все в этом мире можно передвинуть и переставить, а противоречить сеньору Ригау, когда, не будь тут Серры, они уже достигли бы желанного решения, не имело смысла.

– Мадронета, ты помнишь, как еще на прошлой неделе он строил планы на лето? И собирался в августе съездить в Пучсерду, бедняжка.

– Да-да, точно, припоминаю. Как он радовался этой поездке.

– Серра, вы говорите не о производстве, а о тревоге, о политике. – Вена на шее сеньора Ригау вздулась, нога не давала покоя, а тут от нервов еще и жжение в затылке. – Вы заведуете технической частью. А я, – он ударил себя в грудь и после указал на дверь, словно давая понять, что покойный брат ничего поделать уже не может, – я вижу общую картину. Мне как хозяину яснее все стороны дела: удобный случай, незначительный риск, быстрый доход. Меня интересует мнение всех остальных. Гавальда?

– Я согласен. Благо фабрики прежде всего. Я всецело доверяюсь нашему рулевому. – Гавальда кивнул ему, придерживая очки, и надел их, давая понять, что разговор окончен.

– Благодарю вас. Суккарратс?

– Без ложной скромности скажу, – дребезжащим голоском ответил тот, – что я провел уже полвека в этих стенах, то есть не в этих, конечно, а сами знаете в каких, и навидался всякого.

Сеньор Ригау пока еще держал себя в руках, но Энрик Турмеда понимал, что тот вот-вот взорвется. Суккарратс безмятежно продолжал:

– И если позволите, с тех самых пор, как я, недостойный, являюсь членом совета директоров, мне никогда не приходилось видеть, чтобы покойный сеньор Франсеск, упокой Господь его душу, совершал нелепую ошибку…

– Мадрона, милая, – внезапно расчувствовалась сеньорита Ригау. – Наш бедный Франсеск еще вчера заказал себе на ужин овощное блюдо, самое полезное для его пищеварения. А теперь ты только погляди…