Псы и чародеи. Книга 1 - Резанова Наталья - Страница 3

Стражники тем временем вывели на помост первую партию осужденных во главе с Хати. Там уже стояли жаровни, и баба палача помешивала в них угли, покуда осужденных освобождали от пут и лишней одежды. Опять-таки по обычаю одежда казнимых отходила палачу, но Дабар, насколько было известно Фиахре, не слишком этим обычаем пользовался. Да и что взять с этих мерзавцев? Если и было при аресте что ценное, все равно в тюрьме отобрали.

Публика жадно следила за происходящим. Всем было интересно, как будут жарить пятки Жареным Пяткам, и множество острот на эту тему разошлось по городу еще до казни. Увы, острякам пришлось испытать разочарование. Гонору Хати хватило ровно до того момента, как его ступни сунули в огонь. Орал он так громко и пронзительно, что роженице впору, а потом сомлел, и пришлось его лечебным питьем отпаивать, чтоб не сдох прежде времени.

Остальные вели себя по-разному – кто крепился, кто выл, кто проклинал черными словами все на свете, но, надо сказать, выступление Хати очень испортило первое впечатление.

Его светлость сказал Фиахре, что он и не ждал мужества от подобного негодяя, зато всякий, кому закрадется мысль последовать стезей грабительской, теперь неминуемо убедится, куда она приведет.

Впрочем, поджаривание пяток было лишь затравкой перед основной частью зрелища. Но уж тут все прошло как ожидалось. На колесе не храбрится никто.

Так что все произошло в полном соответствии с ожиданиями князя и его министра. Разбойники умирали долго и мучительно, и удовлетворение от этого зрелища должно было компенсировать толпе многочасовое стояние на площади. Несколько обмороков все же случилось, но вызваны они были скорее жарой, духотой и давкой.

Его светлость и Фиахра, избавленные от неудобств, успели вкусить легкий завтрак, поданный слугами, запить его охлажденным пивом и вновь вернуться к лицезрению казни. Дабар не подвел. Кости преступникам он ломал так, чтоб они не померли прежде, чем вкусят всю меру мучений. И если он и был болен с утра, это ему нисколько не помешало.

Князь отметил это обстоятельство.

– А наш-то душегуб, Фиахра… ты заметил? С утра еле двигался, а сейчас бодр и крепок. Даже как будто выше ростом стал.

– Да, ваша светлость. С ним всегда так. Мучительство его как будто вдохновляет и укрепляет. Вот что значит – палач по призванию.

Князь Лайгде ничего не ответил, лишь кивнул, пригубив серебряную кружку со светлым пивом. Он уже не думал о казни. Предстояло много других дел. Но прежде надо было очиститься от лицезрения смертоубийства.

Потому, когда последний из разбойников нашел свой конец на колесе под палицей палача, князь покинул балкон. Следовало посетить храм Разрушителя. Носилки уже дожидались его у дворцовых дверей.

Толпа, пресытившаяся зрелищем, спешила разойтись. Князь тоже рад был поскорее покончить со всеми церемониями, связанными с казнью. К тому же завтрак успел расточиться в светлейшем желудке, и хотелось поесть основательно. Но перед лицом божества поспешность была неуместна. Даже если это божество не проявляло себя с незапамятных времен (хвала Семерым) и поклонение ему является простой формальностью.

Утомленный Лайгде ждал, пока кончится служба, не вслушиваясь в слова литании на древнем языке, теперь уже никому в Дробезе не понятном. И сам храм был старинным, еще имперской эпохи, хотя, разумеется, неоднократно с течением времени подновлялся. Часть убранства была заменена, но статуя Разрушителя перед алтарем оставалась древней. И странное дело – в сумраке и клубах курений лицо Нгая, Старшего Сына, напомнило князю Дабара.

Тот, кто столь кощунственно напомнил его светлости Разрушителя, находился сейчас за городской стеной. Власти Дробезы предоставляли палачу жилье (если тот был вольнонаемный, а не из «ограниченно освобожденных»), но жить в черте города ему запрещалось. Таков был обычай. Дробеза давно не вела войн, город рос, и еще до правления Лайгде выплеснулся за прежние пределы. Дома поначалу лепились к старым крепостным стенам, потом стали отползать все дальше, так что вокруг Дробезы образовалось внешнее кольцо. Разумеется, здесь селилась только беднота. Но внутри прежней городской черты попадались кварталы ничуть не лучше. Дробеза не зря нуждалась в заплечных дел мастере: всевозможного ворья, грабителей, убийц водилось здесь более чем достаточно, и покойный Хати был далеко не худшим из них.

Однако не было известно случая, чтоб кто-то решился напасть на дом палача. Может быть, когда-нибудь, при других мастерах, но не теперь. Дабар внушал ужас. Собственно, палачу и полагается быть таким, и удивляться тут нечему.

Он вообще соответствовал тому образу палача, который существует в народе – мрачный тип, который почти не говорит, зато лихо управляется на эшафоте и с мечом, и с топором, и с палицей. И как бы ни убеждали себя зрители, что таков молодец он только супротив осужденных – скованных, связанных, измученных пытками, – встретиться с ним один на один никому не хотелось.

И они были правы.

Известно, что у палачей существует ряд побочных промыслов. Помимо одежды, обуви и прочего личного имущества казненных, что можно продать, в собственность палача отходит и кое-что еще. В первую очередь – сами казненные. Иногда, по особому распоряжению властей, тело отдают родственникам для захоронения, иногда выставляют на всеобщее обозрение, пока не истлеет. Но порой с останками палач может делать что хочет. А всякому известно, что кости, сердце, печень, черепа казненных или пепел сожженных – первейшие вещи для колдовства, или волхвования, или для приготовления различных зелий. Да что там останки! Кусок веревки с виселицы – и тот может служить талисманом и стоит приличных денег.

Так вот – Дабар никогда этим промыслом не занимался. С самого своего появления в Дробезе он пренебрегал обычаями. Это было даже несколько оскорбительно. Сколько бы ни платили палачу городские власти, лишних денег не бывает, всякий ремесленный человек стремится подзаработать. Но не Дабар. Правда, когда он таки обзавелся сожительницей, она приняла на себя часть пресловутой торговли, а именно продажу одежды и имущества казненных. От женщины никто большего и не ждал. Но исходный материал для зелий и талисманов по-прежнему не выставлялся на продажу, и обывателям Дробезы приходилось обходиться без этих ценных приобретений. Никто не просил женщину – ее звали Кери, – чтоб она уговорила сожителя заняться пресловутым промыслом. Даже самый грязный старьевщик, скупающий тряпье казненных, даже вор, грабящий могилы, – отребье преступного мира – кто угодно ставил себя неизмеримо выше женщины, делящей постель с палачом, и просить ее было ниже их достоинства. Обращаться же с подобной просьбой к самому Дабару никто не смел. Его слишком боялись. И правильно делали.

Одежда бандитов Хати стоила немного, но все же чего-то стоила, и Кери несколько задержалась, чтобы передать ее тряпичнику. Дабар ушел раньше, как обычно, не обратив внимания на ее старания. Она не обиделась, как не обижалась на любые его поступки. Знала, что ему ее торговля не нужна, как не нужны все ее попытки хоть как-то наладить домашнее хозяйство, привести в порядок жилье, готовить, стирать, убирать.

Это было нужно ей. Так она могла на время обмануть себя, поверить, что она в чем-то полезна Дабару. Он не бранил ее за эти бессмысленные усилия (лучше бы бранил, порою думала она). Слова грубого не сказал. Он вообще мало говорил, и то, что Кери знала о Дабаре, было основано не на словах, а на том, что она видела.

Сейчас она спешила домой. На окраинных улицах, узких, вонючих, завешанных сырым бельем, даже в солнечные дни царила вечная тень, и не было необходимости кутаться в платок. Но она все равно прятала лицо. Всегда так делала, выходя из дому. Ей не хотелось, чтоб люди на нее смотрели. Притом что уберегало Кери в трущобах именно узнавание. Никто не посмел бы напасть на женщину палача.