Псы и чародеи. Книга 1 - Резанова Наталья - Страница 2

Вот простонародье – те начали собираться на площади еще затемно. Горожане, естественно, да приезжие, успевшие прибыть в Дробезу. Их было немало. Те, кто устремился в город после того, как поутру открыли ворота, оказались в задних рядах на запруженной народом площади. Оставалось надеяться, что помост изрядно высок и происходящее на нем можно рассмотреть из самых дальних уголков.

Но осужденных все не везли. Только после того, как его светлость появился на балконе дворца в сопровождении Фиахры, стало ясно, что главные герои представления вскоре пожалуют.

Его светлость благосклонно озирал столицу подвластного ему княжества. Лишь малые города ставят у себя святилища сразу всей Семерке. Уважающий себя город строит храмы для каждого из богов в отдельности, и особо почитает того, кого избрал своим покровителем.

Покровителем Дробезы издавна считался Старший Сын, Разрушитель, и его светлость не видел никаких оснований отступать от обычая, хотя в просвещенное время цивилизованному городу почитать божество стихийных бедствий как-то не с руки. Но обычай есть обычай, он превыше доводов рассудка. И казнь была назначена на нгаяр – день Разрушителя. Хотя некоторые теологи утверждали, будто для казней больше подходят рассаяр – день Дочери, ведающей мудростью (разве правосудие вершат не с ясной головой?), эркеяр – день Мастера, хозяина всех ремесел (палач ведь тоже ремесленник, верно?), или даже иеррар – день Творца (разве, расставаясь с жизнью, казнимый не воссоединяется с создателем всего сущего?).

Дробеза была вполне ортодоксальным городом, здесь почитался пантеон, признанный каноническим в те славные времена, когда королевство Михаль победило Союзную империю и само стало империей. Империя Михаль давно уже распалась на несколько самостоятельных государств, но религиозные установления, принятые тогда, неукоснительно почитались. И ереси преследовались, а отступников в Дробезе карали на той самой площади, на которую выходил балкон дворца. Но сегодня все должно было обойтись без религиозной подоплеки. Обычная рутинная процедура, только очень длинная. А кому посвящен сей день, в сущности, не имеет значения. Главное, чтоб соблюдался порядок.

Пока что все шло прилично и благопристойно. Его светлость и сам был мужчина благообразный – с правильными чертами лица, украшенного раздвоенной на клинья светло-каштановой бородой, и светло-голубыми глазами. Облачен он был в полуофициальный сине-красный кафтан. Если б казнимы были политические преступники, пожалуй, следовало явиться перед подданными в мантии, а так – мерзавцы того не стоят. Но знаки власти все же должны быть явлены, и голову его светлости венчала легкая корона. Дробеза, конечно, вассальное княжество короля Лейры, но не следует забывать, что здесь, у себя, Лайгде – автократ в своем праве.

Наконец на площади показались повозки с осужденными. Князь узнал о них раньше, чем узрел, – по шуму в толпе. Вгляделся. Он видел Хати и его подельников в первый раз. Сам он следствием не занимался – опять-таки, не по чину мерзавцам.

Хати Жареные Пятки, багроволицый, с мощным загривком и руками-окороками, был закован в кандалы, остальные связаны попарно сыромятными ремнями, кроме последнего, коему пары не досталось из-за того, что Хати был в железах. Этого упаковали единолично.

– А выглядят они бодро, – щурясь на солнце, сказал его светлость. – Даже не отощали на тюремных харчах. И не похоже, чтоб их допрашивали… с пристрастием.

– С пристрастием – нет, ваша светлость. Не было такого распоряжения. Растянули, конечно, при снятии показаний для порядка, а больше нет.

– То есть наш душегуб к ним зван не был.

– Невеликого полета птицы, ваша светлость. Для допросов при тюрьме свои костоломы, из ограниченно помилованных… – Фиахра покосился на князя, словно бы уточняя: «Что-то сделано не так?»

Однако его светлость был настроен благодушно.

– И то – следовало сохранить их в нужной кондиции до казни, чтоб своими ногами на помост взошли, иначе смысл сего представления пропал бы втуне. О, вот и он. Я и не заметил, как он появился.

– Должно быть, у помоста стоял, – буркнул Фиахра.

По дощатой лестнице на помост поднимался тот, кто не был главным героем нынешнего представления, но без кого это представление не могло состояться.

В некоторых городах палачи прикрывают лица от честных людей. Но не нынешний мастер-палач Дробезы. Всяк мог видеть, что это человек довольно молодой, с лицом резким, скуластым, черноволосый и темноглазый. При всей крепости телосложения (а ему могли бы позавидовать гвардейцы королевской стражи Лейры) он выглядел более измученным, чем Жареные Пятки с товарищами, и двигался с трудом – настолько, что его поддерживала под локоть женщина в простом коричневом платье, до бровей закутанная в платок.

– Что это он, с похмелья или захворал? – спросил князь, без особого, впрочем, удивления. – Он же еле ноги волочит.

– Всяко может быть, – спокойно отвечал Фиахра. – Но вы же знаете – хмельной ли, больной, – наш душегуб всегда доведет дело до конца.

И князю, и Фиахре было известно имя палача – Дабар, но они предпочитали не произносить его. Словно это непристойность, которую в разговоре надо заменять каким-то благоприличным словом.

Дабар не был подмастерьем прежнего палача Дробезы (а сменяли мастеров на этом посту чаще всего подмастерья, как правило – сыновья или зятья). Он появился в Дробезе года три назад и предложил городскому совету свои услуги. Чиновник, принимавший его на службу, в иное время, может, и пренебрег бы неизвестным человеком безо всяких рекомендаций, но тогдашний городской палач (тоже из «ограниченно помилованных») очень уж опозорился. Накануне казни одного грабителя он в тюрьме так упился вместе с осужденным и жрецом, коему полагалось отпускать преступникам грехи, что перепутал своих приятелей и наутро с пьяных глаз вместо грабителя повесил жреца. Когда известие о конфузе дошло до князя, он сперва посмеялся, а потом приказал сместить с ответственной должности дурака и пьяницу и покарать того смертью. Таким образом образовалась вакансия, а бывший палач стал первым, на ком Дабар выказал свое умение. И, как уже сказано, за три года ни князь, ни Фиахра, ни городской совет претензий к нему не имели. Если Дабар и пил – а временами создавалось такое впечатление, – на его работе это никак не сказывалось.

Разумеется, в городе его боялись и ненавидели, а иначе какой же он палач? Занимался он только казнями, иногда, по особому распоряжению князя, и пытками. В вольных городах на палачей зачастую сваливались и другие обязанности – например, надзор за публичными домами или очистка улиц от падали – словом, все виды работ, коими другие чиновники брезговали. Но его светлость ни за что бы такого не позволил. Человек, творящий правосудие от имени князя, его карающий меч – и этакая мерзость. Пусть шлюхами и дохлыми собаками занимается кто-то другой.

Учеником или подмастерьем Дабар не обзавелся. Не то чтобы назрела необходимость передать кому-то свое мастерство – Дабару было далеко до старости. Но бывают такие экзекуции – вот как сегодня, например, – когда палач в одиночку просто не справится. Для этого в помощь отряжали подручных из гарнизона либо из тюрьмы. А в последний год Дабару стала помогать его сожительница. Чем он еще больше напугал честных жителей Дробезы. Виданное ли дело – бабу к этакому занятию приставить, что значит – пропащая душа, Семерыми проклятая! Но закона, запрещавшего такое, в Дробезе не было, и власти не мешали женщине помогать сожителю. В отличие от Дабара эта женщина на службе не значилась, жалованья не получала, по ведомостям не проходила, и Фиахра не знал ее имени, да и не интересовался. Ясное дело, ни одна порядочная с палачом жить не станет. Бабы палаческие – любо из шлюх, либо из осужденных. Если мужчина от смертного приговора спастись может тем, что в палачи пойдет, то женщина – тем, что выйдет замуж за палача либо его подмастерья. Таков был старинный обычай. Но тут был не тот случай, иначе бы Фиахра об этом знал. Стало быть, подобрал себе душегуб гулящую бабу, так что о ней и думать.