Системный тактик (СИ) - Крынов Макс - Страница 8

Они оба любили Корбина. Но эта любовь выросла вокруг парня мягкой клеткой.

Статус Корбина был неприятно двойственным. Он пятнадцатилетний сын лорда. Наследник (или почти наследник, здесь память давала сбой, потому что вопрос зависел от старшинства, боковых ветвей, прежних договоров и того, имеет ли слабый маг право считаться лордом Дома). Где-то в архиве есть имена двоюродных братьев, чьи лица память не хотела выдавать и чьи матери наверняка жаждали провала Корбина.

Парня не презирали открыто. Его жалели. Под него подстраивались. Учителя говорили мягче, чем требовалось. Сверстники в лицее не донимали его, потому что трогать Даллосов опасно, а делать это публично — еще и глупо. Если и шутили, то в кругу своих. Делали замечания весьма аккуратно. Поединки смягчали. Взрослые называли это деликатностью, а сам Корбин чувствовал в этой осторожности постоянное напоминание, что с ним нельзя обращаться на равных.

У Корбина была невеста (знание всплыло внезапно, сопровождаемое уколом мигрени) — девочка из другого Дома. Имя пока не вспоминалось, лицо тоже ускользало, потому что для Корбина она была не человеком, а частью будущего, о котором говорили взрослые. В памяти остались светлые перчатки, тонкий браслет на запястье и равнодушный голос, однажды произнесший: «Корбин, вам не обязательно стараться понравиться мне, я все понимаю».

Я поморщился.

Разумеется, брак договорной. Возможно, решение еще не было окончательным, но достаточно публичным, чтобы о нем знали заинтересованные лица. Если меня окончательно признают непригодным к боевому пути, вопрос помолвки поднимут снова: выгоден ли Дому невесты брак с таким сыном Дома Даллосов? Нельзя ли перевести соглашение на другого родственника?

Интересно, насколько Мира будет держаться за этот брак, если увидит в нем часть нормального будущего для своего мальчика. Мне кажется, она невесту зубами выгрызет…

Я закрыл глаза, но память продолжала копиться.

Вспомнил о лицее. Сначала дети старых Домов и богатых семей проходили домашнюю подготовку, потом шли малые проверки. Потом — поступление в лицей или подготовительные курсы при лицензированных наставниках. Потом отбор и борьба за право стать исследователем Арки. Слово «исследователь» в официальных речах звучало благородно: смелые люди расширяют горизонты человечества, ведут торговлю, несут флаг короны в иные миры, спасают знания погибших цивилизаций и заключают договоры, от которых зависит будущее городов.

В памяти Корбина было и другое слово, сказанное кем-то из старших учеников за оградой тренировочной площадки лицея. Грабари. Смысл ясен без пояснений.

Лишь люди, владеющие боевой магией и прошедшие отбор, могли входить в Арки официально. Там опасно. Живые цивилизации не всегда рады торговцам с охраной, мертвые города не всегда пусты. Исследователь Арки должен уметь не только читать карты, вести записи и садиться за стол переговоров, но и уметь выживать.

Для Домов быть исследователем престижно. Собственно, Дом без исследователя перестает быть Домом.

Для короны исследователи — это престиж. Для городов — найденные ресурсы. Для мальчиков вроде Корбина — мечта.

Я снова осторожно поставил ступни на ковер.

Пальцы согнулись. Правая стопа слушалась лучше левой, та немного запаздывала, откликалась менее точно, но это не было параличом. Слабость, усталость, плохая координация после срыва испытания или после моего появления в этом теле. Я не знал точной причины.

Я встал, опираясь о край кровати. Комната чуть качнулась, сердце ускорилось, но не сорвалось в прежнюю неровную скачку.

Я выждал, пока дыхание выровняется, затем медленно присел.

Один раз… Второй…

Бедра дрожали. Поясница сразу ответила тупым напряжением. Колени расходились неуверенно, и мне приходилось держаться за кровать сильнее, чем хотелось.

Третий. Четвертый.

На пятом в груди неприятно потянуло, и я замер на нижней точке, не позволяя телу рухнуть. Варрен велел не нагружаться. Мира вообще велела не вставать. Отец сказал, что на сегодня я сделал достаточно. Все они были правы, но я должен был понять, чем владею.

Шестой… И совсем через силу — седьмой.

Я выпрямился, сел на кровать и несколько секунд дышал через нос, держа ладонь на животе. Сердце билось быстро, но ровно. Голова шумела, ноги тряслись, поясница ныла, зато тело слушалось лучше, чем в испытательном зале. Не хорошо, не надежно, не уверенно, но куда лучше.

Я рассмотрел руки.

Пальцы длинные, тонкие, без твердых мозолей. На ладонях были небольшие следы от тренировочного оружия, но слишком мелкие для пятнадцатилетнего ученика, который всерьез готовился к боевому пути. Кисти слабые. Плечи слабые. Локти задрожали, когда я сполз на ковер, уперся ладонями и попытался отжаться. Отжимания получились только с коленей, но даже так руки затряслись уже на первом повторении, на втором грудь начало неприятно стягивать, на третьем я остановился, потому что не собирался в первый же день умереть от упрямства на ковре собственной комнаты.

Я сел обратно, привалился плечом к краю кровати и посмотрел на свои ладони.

Это было неподходящее тело для боевого мага. Слабое, недотренированное, избалованное осторожностью, испорченное тонизирующими составами, с узкими каналами и скверной реакцией на внешнюю энергию.

Для ребенка Даллосов оно было проблемой.

Для меня оно было чудом.

Я медленно согнул пальцы ног, разогнул их, затем еще раз.

Мир был чужим. Семья была чужой. Имя было чужим. Впереди ждали Арки, старые Дома, помолвка с незнакомой девочкой и мать, способная превратить любовь в оружие.

Но я справлюсь. Скотт Дулан вон совершил самостоятельное восхождение на руках к базовому лагерю Эвереста, а тут всего лишь слабость и гиперопека.

Хотелось пройтись.

Лекарь запретил даже вставать без нужды, мать наверняка уже отдала половине слуг приказ слушать каждый шорох в моей комнате, но я хотел понять место, в котором оказался, хотел проверить границы нового тела и хотя бы пройтись по комнате, а лучше — выйти в коридор, увидеть дом Даллосов не из обрывков памяти, а своими глазами.

Я был в настоящем особняке.

Да, именно в особняке, а не в доме. Внутри семьи его называли домом, и память Корбина принимала это название без сопротивления, но аристократам, похоже, нравилось делать вид, что сорок комнат, два крыла, зимняя галерея, конюшня, сад с закрытым павильоном и отдельная комната для переговоров — это лишь семейное жилье. По сути, передо мной был городской особняк Даллосов: старый, несколько раз перестроенный, с фасадом на тихую улицу верхнего квартала и садом за высокой кирпичной стеной, где чужие глаза не должны были увидеть ни детских игр, ни семейных ссор, ни проваленных испытаний.

Я поднялся с кровати, медленно перенес вес на ступни и сделал три шага до каминного кресла.

Потом еще два — до стены.

Остановился, коснулся ладонью деревянной панели и несколько секунд стоял, прислушиваясь к себе. Живот был напряжен. Спина уставала быстрее, чем хотелось признавать. Левая нога отставала, выполняя приказ позже правой, с раздражающей задержкой, из-за которой движение становилось неровным. Но я стоял. Сам.

И именно в этот момент воздух перед глазами вспыхнул.

Я не услышал звука и не почувствовал удара. Между мной и комнатой появился прямоугольник, будто тонкий лист матового стекла разделил комнату надвое. И на этом стекле возникли черные, ровные буквы, без каллиграфической витиеватости, ближе к аккуратному шрифту в учебниках на полке.

Внимание!

Синхронизация системы… 1%… 12%…

В животе возникла ледяная глыба. Колени ослабли, комната ушла в сторону, я дернулся к стене, но пальцы скользнули по полированной панели. Если бы рядом не стояло кресло, я рухнул бы на ковер. Вместо этого я тяжело сел в него боком, ударился предплечьем о подлокотник и вцепился в ткань.

Сердце колотилось.