Системный тактик (СИ) - Крынов Макс - Страница 4

Мягкая физическая подготовка? Эти слова едва не довели меня до истерики. Смех сейчас был бы диким и неуместным. Мальчик в этом теле провалил испытание, семья получила подтверждение, что наследник не потянет боевой путь. Да все это уже случилось из-за «мягкой физической подготовки»!

Пока мать всхлипывала и шептала что-то утешающее, я принялся осторожно шевелить ногами. Мне хотелось подняться немедленно, прямо сейчас встать с этого холодного камня, даже если тело рухнет обратно через секунду, даже если все вокруг закричат, даже если лекарь запретит, потому что в моей голове не осталось ничего важнее одного вопроса.

Смогу ли я встать?

— Корбин, — тихо сказала Элина у колонны. Мать резко обернулась на голос, может, готовая скомандовать «не мешать брату», но девочка уже сделала шаг вперед. — Ты правда нас слышишь? Ты помнишь меня? Ты так страшно упал… я думала, ты больше не откроешь глаза, и никто мне ничего не объяснял, только говорили стоять дальше и не мешать…

— Элина, стой там, — сказал отец негромко. — Сейчас лекарь работает, а твоему брату нельзя волноваться.

Девочка остановилась, прикусила губу и быстро закивала.

Я посмотрел на нее и нашел в себе ответ, который принадлежал и мне, и одновременно не мне.

— Помню, — сказал я хрипло. — Ты Элина.

Рейн у двери опустил взгляд.

Я заметил это и неожиданно для себя ощутил, как внутри Корбина болезненно дернулось что-то старое. Рейн тоже переживал. Рейн был здоровым, сильным ребенком, растущим как надо, но он мне не завидовал, не смеялся и не радовался моему провалу.

Хорн повернулся к лекарю.

— Его можно перенести в комнату?

— Через несколько минут, — ответил лекарь. — Сначала я должен убедиться, что судороги не повторятся, и снять остаточное возбуждение в каналах, иначе его будет лихорадить до ночи.

— Судороги? — переспросила мать.

— Краткие, после падения, — сказал лекарь и сразу добавил, видя ее лицо: — Они уже прошли, госпожа Даллос. Однако я хочу, чтобы вы понимали серьезность реакции. Испытание проводили не на пределе, а в условиях, которые были выбраны как наиболее щадящие. И даже так…

Мать посмотрела на отца.

— Эдвин, ты слышишь? Это семейное крыло, закрытый зал. Здесь присутствовал лекарь, проверку проводили без особой нагрузки, и даже так мы едва не потеряли его.

Отец медленно кивнул, посмотрел на меня, и я впервые увидел на его лице не властность, а растерянность человека, у которого закончились привычные способы решать задачу.

— Сейчас главное, чтобы Корбин восстановился, — произнес он. — О тренировках, наставниках и дальнейшем пути мы поговорим после заключения лекаря.

Хорн не стал спорить.

Я мог сказать, что я не пятнадцатилетний ребенок, которым меня считают, я взрослый тридцатипятилетний мужик. Я многое пережил. При всей своей ситуации я нашел достойную работу, злился, терпел и мечтал столько, сколько лорду Даллосу, наверное, не снилось. Я стыдился своего тела и своей слабости, я привык к чужим жалостливым взглядам. Я ненавидел лестницы, ненавидел плохие узкие пандусы, ненавидел фразу «вам помочь?», когда ее произносили так, что отказ являлся бы черной неблагодарностью. Я знал, что такое рассчитывать силы до конца дня, знал, что такое — зависеть от ширины дверного проема, от лифта, от чужой занятости, от мокрого пола.

Но после этого заботливые родители точно увезли бы меня в местный аналог психбольницы.

Лекарь положил ладонь мне на грудь, вторую — на живот. Под кожей снова прошли искры, более холодные и ровные. Я напрягся, потому что ощущение чужой силы сразу вызвало память о вспышке сферы, но лекарь заметил это:

— Не сопротивляйся, Корбин. Я не вливаю энергию в тебя, только снимаю остаточную ману, чтобы выровнять сердцебиение.

Я послушался не потому, что доверял ему, а потому что аритмия все еще пугала. Я не хотел снова провалиться во тьму, даже если эта тьма могла оказаться единственным способом проснуться обратно в прежнем мире.

Нет, я не хотел обратно. Там у меня, конечно, была своя жизнь, какие-то дела, незаконченные планы. Моя квартира, моя коляска, мои привычки, мой мир. Здесь были чужие родители, чужое имя, чужие проблемы: проваленная проверка, слабый резерв и наставник, который уже мысленно ставил крест на боевом будущем мальчика.

Но здесь были и ноги.

— Что ты чувствуешь? — спросил лекарь.

— Ноги.

Мать побледнела.

— Что с ногами?

— Чувствую, — ответил я, с трудом подбирая слова, потому что голос дрожал, а язык казался незнакомым. — Я чувствую ноги.

Люди переглянулись.

— Онемение? — переспросил лекарь. — Жжение в стопах, потеря чувствительности, боль при движении?

— Нет, — сказал я и снова пошевелил пальцами ног под тканью. — Они двигаются.

Мира Даллос прижала мою ладонь к себе и посмотрела на лекаря так, будто требовала немедленно объяснить и это тоже.

— После перегрузки возможны странные ощущения в конечностях, — сказал он успокаивающе.

Я почти не слушал.

Мое внимание снова ушло вниз. Я осторожно напряг бедра, потом попытался подтянуть пятки ближе. Движение вышло слабым, жалким, сопровождалось болью в животе и дрожью по всему телу, но колени сдвинулись на ладонь, может, больше. Зато они сдвинулись по моей воле.

Я закрыл глаза.

— Корбин? — испугалась мать.

— Я здесь, — сказал я, и эти слова были нужны ей, хотя обращены были ко мне самому. — Я здесь.

— Мальчик должен отдохнуть, — сказал лекарь. — Предлагаю перенести его в комнату, дать теплый настой. Завтра я проведу полный осмотр каналов, но боевые занятия до моего разрешения запрещены.

— До вашего разрешения? — уточнил Хорн.

Лекарь посмотрел на него с усталой прямотой.

— До моего письменного разрешения, мастер Хорн. И даже после него объем нагрузки придется пересмотреть.

Как жаль, разнеженный мальчик не оправдал ожиданий семьи.

Сегодняшний день должен был раздавить Корбина. Может, раньше и раздавил бы. Увы, я его проблемы даже за проблемы не считал.

Я хотел встать.

Боже, я так хотел встать! Это желание почти мешало дышать, зудело под кожей сильнее остаточной маны, давило на разум и вытесняло боль в груди, разговоры о резерве и всем остальном, что для Корбина Даллоса, наверное, было главным.

В прежней жизни я столько раз представлял этот миг, что мог бы назвать каждую деталь выдуманной сцены: ступни на полу, вес тела, напряжение бедер и ощущение равновесия. Я мечтал о том, чему другие люди не придают значения, потому что оно достается им с детства и потому не считается даром. Для меня же стоять на ногах было таким же чудом, как телекинез для обычного человека.

Я уперся свободной рукой в каменный пол и попытался приподняться.

— Корбин, нет! — наклонилась мать ко мне всем корпусом. — Ты сейчас слаб, тебе нужно оставаться в покое. Лекарь еще не закончил осмотр. После такого падения не нужно доказывать всем, что с тобой ничего не случилось, милый.

Ее голос дрожал от волнения. Она не отпустила мою ладонь, наоборот, сжала крепче, мешая опереться второй рукой, и в этом сжатии было столько любви и власти, что у меня на миг перехватило дыхание.

Лекарь (наконец вспомнил его имя — мастер Варрен) поднял руку, останавливая меня.

— Госпожа Даллос права, мальчик не должен сейчас вставать, — сказал он, глядя на меня внимательнее, чем раньше. — Испытание не только сорвалось, откат ударил по телу, из-за чего мышцы, связки и сердце несколько часов могут работать хуже обычного. Я не удивлюсь, если его характеристики: сила, ловкость и выносливость опустились до показателей семилетнего ребенка.

До показателей ребенка при подростковом теле?

Слова должны были остановить меня, но они лишь легли рядом с главным желанием. Слабое тело все равно было телом с ногами. Семилетний ребенок все равно ходил лучше, чем мужчина, которого вчера можно было остановить одной сломанной рампой.