Системный тактик (СИ) - Крынов Макс - Страница 3

Рядом с колонной стояла девочка лет двенадцати. Светлые волосы сбились у висков, лицо было заплаканным, руки сжаты перед грудью так крепко, что пальцы побелели. Элина. Младшая сестра. В памяти вспыхнула ее вчерашняя болтовня у двери и просьба побыть со мной в тренировочном зале. Кажется, я ей отказал. Грубо.

У двери, чуть позади всех, стоял молодой парень в ученической форме, которая сидела свободно в плечах. Он почему-то выглядел растерянным и виноватым и держался так, словно его пустили сюда из жалости.

Рейн. Ученик Хорна. Друг, помощник, спарринг-партнер, который иногда объяснял упражнения после занятий и не смеялся, когда Корбин путался в стойках. А путался он постоянно.

При взгляде на Рейна внутри поднималась черная, густая зависть.

Она была не моей: тело узнало его раньше. Вместе с именем нахлынуло ощущение обиды, сравнения, странная смесь благодарности, унижения и болезненной привязанности.

Рейн был рядом, когда у Корбина не получались упражнения. Рейн показывал, как правильно выполнять что-то. Рейн не хвастался, когда его хвалили, а хвалили его часто. Рейн был ЛУЧШЕ.

Седой наставник заметил, что я смотрю уже осознанно, и его лицо изменилось. На нем не появилось радости, но он облегченно перевел дыхание.

— Он пришел в себя, госпожа Даллос, — сказал лекарь, опустившись рядом и коснувшись пальцами моего запястья. — Дыхание неровное, пульс высокий, но сознание вернулось.

Мира Даллос всхлипнула так, что ее плечи дрогнули, но ладонь мою не выпустила.

— Корбин, милый, скажи хоть что-нибудь! Ты меня слышишь? Понимаешь, где находишься? Корбин, я не вынесу молчания!

Я открыл рот, но горло все еще жгло, а язык плохо слушался.

— Слышу, — выдавил я, и голос оказался выше, тоньше, моложе, чем должен был быть.

Мой голос.

И не мой.

Мать Корбина закрыла глаза, прижала мою ладонь к губам и на несколько секунд застыла. Я чувствовал ее дыхание кожей. Это было слишком близко, слишком сильно, слишком чуждо, но вместе с тем внутри, под моим собственным страхом, шевелилась привычная детская потребность не огорчать ее.

— Слава Всемилостивым, — прошептала она, а потом сразу подняла голову к лекарю. — Вы сказали, что он пришел в себя? Значит, теперь вы можете объяснить, почему проверка, которую вы все называли бережной и безопасной, закончилась тем, что мой сын упал на пол бездыханным⁈

Отец за ее спиной закрыл глаза.

Хорн сжал челюсти и процедил:

— Сегодняшний провал испытания не был случайностью, госпожа Даллос. При всем уважении к вам, к лорду Эдвину и к вашему дому, я больше не могу делать вид, что мальчик всего лишь отстает от остальных и со временем догонит группу.

Женщина резко повернула голову.

— Не сейчас, мастер Хорн! — сказала она с такой неприязнью, что Элина у колонны вздрогнула. — Мой сын лежит на полу после приступа, лекарь еще не сказал мне, насколько все опасно, а вы снова начинаете разговор о занятиях!

Мастер Хорн поклонился, но не отвел взгляда и не замолчал.

— Простите, госпожа, но я слишком часто слышу «не сейчас, мастер Хорн» в этом доме. И каждый раз они означают, что неприятный разговор снова откладывается до следующей беды. Я не желаю, чтобы после очередного срыва учебной техники Корбин уже не очнулся.

— Хорн, — произнес отец.

Наставник посмотрел на него и все равно продолжил:

— Лорд Эдвин, я уважаю ваш Дом и много лет работаю с вашими людьми. Скажу прямо: лучше остановить боевые тренировки сейчас, чем ждать, пока мальчик потеряет сознание в лесу, на дороге или во время учебного боя.

В зале стало очень тихо. В жаровне треснул уголек.

Я лежал на камне, сжимал пальцы ног и одновременно слушал взрослых, которые обсуждали жизнь мальчика, в чьем теле я оказался.

Память вспыхнула обрывками.

Тренировочный зал, но не этот малый зал Дома Даллосов, а более широкий, с длинными окнами, рядами учеников и совершенно другим наставником, более гладким, улыбчивым и неприятно вежливым. Я стою в группе, держу руки не там, где нужно, задерживаю дыхание на середине движения, путаю перенос веса и вижу, как у остальных это выходит спокойно, привычно, без заметного усилия. Кто-то смеется, но смех быстро обрывает наставник, потому что смеяться над сыном Даллосов чревато проблемами.

Потом появляется мать.

Она входит в зал, разговаривает с наставником, держит голос ровным, просит не перегружать Корбина и давать ему задания по силам, потому что «мальчик старается, но после занятий у него дрожат руки, болит голова и он долго не может уснуть». Наставник кивает. Задания действительно становятся мягче. «Корбину на сегодня достаточно». «Корбин пока пусть повторит базу». «Корбин не участвует в парной отработке, ему рано».

Материнская ладонь ложится на плечо.

Улыбка Корбина появляется в ответ — благодарная, смущенная, облегченная. У него не получались упражнения, а теперь выходят, потому что упражнения стали легче. Мама помогла. Остальные в это время уже переходят дальше, а Корбин топчется на месте.

Другой обрывок.

Отец забирает меня после тренировки и долго говорит с наставником у выхода. «Без лишней жесткости». «Нам не нужны травмы». «Он еще выправится, главное — не отбить желание». Отец сыплет деньгами, использует давние договоренности, приглашает учителей, приказывает купить артефактные мази, редкие сборы. Даже всевозможные проверки переносят в домашний зал, чтобы те прошли без зрителей, чтобы отец сам выбрал, что сообщать другим Домам и что писать в отчете.

Сегодняшняя проверка так и проходит, в малом испытательном зале Дома Даллосов, за закрытыми дверьми. Только семья, мастер Хорн, лекарь и Рейн, который так часто бывает здесь, что уже практически младший член семьи. На подставке бледно светится артефактная сфера. Корбину нужно было взять ее в руки, втянуть ману, прогнать по энергоканалам и вернуть обратно в артефакт. Этим он показал бы вместительность внутреннего резерва, устойчивость каналов и реакцию на мягкое внешнее воздействие.

Корбин кладет ладони на холодную поверхность, пытается выполнить требуемое, но получает резкую вспышку. В груди растекается боль, под кожей — неуправляемый жар. Крик матери, голос Хорна, чьи-то руки, что тянутся ко мне, но не успевают меня подхватить. Удар затылком о каменный пол, темнота.

Мне следовало ужаснуться. Выходит, я умер и оказался в чужом теле. Вокруг толпятся люди, которые знали не меня, а Корбина. В голове лежат чужие обиды, чужие привычки, чужие привязанности, чужое детство и чужая семья. Меня называют сыном, и какая-то часть тела отзывается на это раньше, чем мой разум успевает сказать, что это ошибка.

Лекарь отпустил мое запястье, поднял голову и посмотрел сначала на мать, потом на отца.

— Резерв мальчика нестабилен, — он с заметной осторожностью подбирает слова. — Энергоканалы почти перестали расти, их проводимость ниже ожидаемой для его возраста и происхождения. Реакция на нагрузку чужой маной опасная, что мы сегодня увидели даже на щадящем режиме сферы.

Мать сжала мою ладонь крепче.

— Говорите яснее, — потребовала она, хотя голос у нее дрогнул. — Я не хочу слушать пространные объяснения, когда речь идет о моем ребенке!

Лекарь помолчал, подбирая слова.

— Я не стану утверждать, что боевой путь для него невозможен, потому что в таких вопросах редко бывает полная невозможность, — сказал он наконец. — При текущих данных подготовка Корбина как бойца будет… будет довольно сложной, требующей постоянного контроля. Нагрузки, которые другим его ровесникам по плечу, для него непомерны.

Хорн коротко выдохнул носом. И я вспоминаю, что он говорил об этом уже не раз, а его не слушали.

— Что вы посоветуете? — спросил отец, не открывая глаз.

— Достаточно много, — ответил лекарь. — Я бы запретил работу с внешней маной до подробного обследования, отменил любые упражнения, где нужно использовать резерв, убрал парные техники. На ближайшие недели я оставил бы только восстановление, наблюдение и мягкую физическую подготовку.