Механизатор 82. Том 2 (СИ) - Вершинин Андрей - Страница 54

Лобанова тоже не звали.

Три года не звали, и я это знал и раньше, и в июне даже думал про это с некоторым злорадством: вот, мол, стоит у забора со стаканом, а мы тут.

Теперь у забора стоял я.

Только у меня и забора не было — я сидел дома и топил печку, а к Дуднику пошли шестеро, и Мишка пошёл, и Пашка, шестнадцати лет.

Ничего страшного в этом нет.

Я это отработал в первой жизни: как только тебя ставят над людьми, из твоей жизни исчезает определённый вид разговора, и обратно он не возвращается никогда. Я знал это в сорок лет, знал в пятьдесят и знал в шестьдесят восемь.

Но в первой жизни это со мной случилось в тридцать пять.

А тут — в двадцать три, и я к этому был не готов совершенно, потому что за полтора года успел отвыкнуть.

В четверг я поймал себя на первом.

Я стоял в мастерской и смотрел, как Прохоров с Клюевым перекуривают у бочки, и они курили минут двенадцать вместо положенных пяти, и я стоял и считал эти минуты.

Раньше я бы этого не заметил.

Я бы сам с ними стоял и курил эти двенадцать минут, и мы бы говорили про то, что зима ранняя, и я бы не знал, сколько прошло.

А теперь я стоял в тридцати метрах и считал.

Подходить и разгонять я не стал, потому что двенадцать минут — это ерунда, и потому что Сомов велел месяц ничего не менять.

Но я посчитал.

И вот это — что я посчитал, автоматически, не собираясь, — было хуже всего, что случилось за ту неделю.

Людка в тот вечер не пришла.

Она не приходила уже три дня — с субботы, — и никакого объяснения этому не было, потому что до двенадцатого оставалось десять дней и дел было полно.

Мать про это тоже не заговаривала.

Она в среду поставила на стол на троих — по привычке, — потом посмотрела и убрала третью тарелку, и убрала так, будто ничего не делает.

В четверг она уже ставила на двоих.

Я про это подумал вечером, лёжа.

Подумал я так: не пришла и не пришла. Устала, в сельпо завоз, до двенадцатого десять дней, дел у неё выше головы.

И заснул.

А в пятницу я к ней не пошёл.

Не пошёл я не потому, что не хотел, и не потому, что был занят, — я в пятницу закончил в семь, и я мог зайти в сельпо к закрытию, и это было по дороге.

Я просто не пошёл.

Я пришёл домой, поел, растопил печку, сел и стал переписывать в новую тетрадь заявки на запчасти, потому что лобановские я разобрать не мог.

И просидел за этим до одиннадцати.

Мишка запил второго вечером, после Дудника.

Это, между прочим, было не событие: у Дудника пили шестеро, и все шестеро пришли в четверг утром помятые, и Прохоров до обеда сидел у бочки с водой.

Такое случается раз в месяц и никого не касается.

Разница была в том, что пятеро в четверг вышли, а Мишка не вышел.

И ещё в том, что Мишка вообще-то не пил.

То есть он пил, как все: на праздники, на свадьбах, на проводах, по субботам иногда, — но он не был из тех, кто уходит в это на два дня. За тринадцать лет в мастерской у него не было ни одного прогула по этой части, и Сомов мне потом это отдельно подтвердил.

А тут было третье ноября.

Седьмого увозили Дробота, и до этого оставалось четыре дня, и Мишка ходил к Дроботам каждый вечер с двадцатого числа, и в понедельник Дроботиха ему обронила — ласково, ничего не имея в виду, — что Коля ложится рано и что, может, не надо каждый день.

Он мне это сам потом рассказал, весной.

Тогда он мне ничего не рассказывал.

Про то, что его нет, я узнал на наряде.

Я читал по тетради, дошёл до третьего комбайна и назвал его фамилию, и никто не отозвался.

— Загорулько.

Молчание.

— Кто его видел?

Мужики переглянулись, и Прохоров, помятый и хмурый, отозвался:

— Он вчера у Коляна остался.

— В смысле?

— В смысле спит там.

Я закрыл тетрадь.

Дальше по инструкции — и по здравому смыслу — надо было делать вот что: отправить кого-нибудь, поднять, привезти, поставить на работу и вечером с ним поговорить.

Так делал Лобанов. Так делал до него Ситников.

Я так и сделал.

— Пашка. Сходи к Дудникам, подними его.

— А если он не встанет?

— Встанет.

Пашка сходил и вернулся через двадцать минут.

— Не идёт.

— Что значит не идёт?

— Он говорит: скажи ему, что я потом приду.

Тридцать человек слушали.

Он пришёл в двенадцатом часу.

Пришёл он не пьяный — то есть не так, чтоб шатался, — но и не трезвый: та стадия, когда человек всё понимает, всё делает, а координация уже чужая.

Пришёл и полез работать.

Полез он на свой третий комбайн, доделывать ту самую гусеницу, которую в понедельник делал с Пашкой и не доделал, потому что на второй звёздочке у него не сходились пальцы.

Я его увидел из выгородки, через окно.

Вышел.

— Мишк.

— А.

— Иди домой.

Он вылез из-под машины и посмотрел на меня.

— Я работать пришёл.

— Ты пришёл в двенадцать. Иди домой, придёшь завтра.

— Мне гусеницу доделать.

— Мишк.

— Петь, ну чего ты. — Голос у него был совершенно обыкновенный. — Я нормальный. Я сейчас доделаю и всё.

И полез обратно.

И тут я сделал ошибку.

Я не стал настаивать.

Я постоял секунд десять, посмотрел на него, прикинул, что до конца смены четыре часа, что он и правда сейчас доделает и уйдёт, что скандал при всех мне на четвёртый день не нужен, — и ушёл обратно в выгородку.

Я его не отстранил.

Через час он полез в редуктор.

Не на комбайне.

На соседнем тракторе стоял ДТ-семьдесят пятый, у которого Клюев с утра гонял двигатель — регулировал что-то по топливной, — и трактор работал на малых оборотах уже часа полтора.

Мишка проходил мимо с ключом.

Что он там увидел, он потом объяснить не мог. Он говорил, что ему показалось, будто с крышки бортового течёт, и он хотел посмотреть.

Он полез рукой.

Он полез рукой под трактор, на работающем двигателе, при включённом вале — не в бортовой, а вбок, между рамой и приводом, — и рукав его телогрейки прошёл в сантиметрах десяти от вращающегося.

Вытащил его Клюев.

Клюев в тот момент сидел в кабине и в зеркало увидел, что кто-то лежит под машиной, и заглушил, и вылез, и вытащил Мишку за ноги, и матерился он потом минут пять.

Ничего не случилось.

Вообще ничего: Мишка встал, отряхнулся, посмотрел на свою руку — целую, в рукаве.

— Ну и чего ты орёшь.

Видели это восемь человек.

Восемь, из них Сомов и Ганин.

Ганин был в мастерской по своим делам, и он это видел от начала до конца, и он к этому моменту стоял уже метрах в пяти.

Он подошёл ко мне сразу.

— Пётр Сергеевич.

— Видел.

— Я обязан составить акт.

— Я знаю.

— Я его составлю сегодня.

Он не спрашивал разрешения и не советовался.

Он сообщал — ровно и без всякого выражения, как сообщал всё, и я в первый раз за полгода не нашёл, что ему возразить, потому что возражать было нечего.

— Составляй.

— Я укажу, что работник находился в состоянии алкогольного опьянения.

— Укажи.

— И что он был допущен к работе.

Вот это было хуже.

— Кем допущен? — спросил я, хотя знал ответ.

— Вами. В одиннадцать сорок вы с ним разговаривали при свидетелях и не отстранили его от работы.

Я стоял и молчал.

— Я не могу этого не написать.

— Я понимаю.

— Мне жаль.

И вот это «мне жаль» было первое человеческое, что я от него услышал за полгода, и произнёс он его в тот момент, когда мне было совершенно всё равно.

Сомов вызвал меня в четыре.

Он не стал ничего объяснять и не стал ругаться.

— Загорулько отстранишь.

— Отстраню.

— Приказ на прогул и на появление в нетрезвом виде. Оба пункта.

— Николай Фомич…

— Оба пункта. Ганин акт уже написал, я его видел. Там ты фигурируешь.

— Я знаю.

— Тогда чего ты мне «Николай Фомич»?