Механизатор 82. Том 2 (СИ) - Вершинин Андрей - Страница 22

— Год.

— Год.

Он положил напильник на колено.

— Считаешь, что ли?

— Не я. Бабы считают.

— А. — Он усмехнулся куда-то в сторону. — Ну, бабы.

Я встал и протянул руку.

Он вытер ладонь о штанину и пожал — рука у него была как деревяшка, вся в застарелых ожогах, и жал он аккуратно, потому что знал, что может сломать.

И всё.

Больше мы про это не говорили ни в тот день, ни потом ни разу.

Я пошёл дальше, к речке, и уже метров через двести подумал, что в той жизни его нашли замёрзшим у околицы — то ли через три года после того, как я его увидел стариком на ферме, то ли через четыре, точно я не помню, а вот про околицу помню хорошо.

Больше я про это думать не стал.

Была жара, и вода в реке была тёплая, и я в ней просидел час.

Лекция была объявлена на семь.

Про неё знали с четверга: Пыжов повесил объявление на сельпо, на клубе и на конторе, и в объявлении было написано: «10 июля в 19 час. в клубе состоится лекция общества „Знание“ на тему МЕЖДУНАРОДНОЕ ПОЛОЖЕНИЕ. Лектор из района. Приглашаются все».

«Приглашаются все» было подчёркнуто дважды.

Народу пришло тридцать два человека.

Я знаю точное число, потому что Пыжов считал по головам и потом при мне записывал в отчёт, и лицо у него при этом было счастливое, потому что в прошлый раз пришло девять.

Пришли: пенсионеры, которым интересно всё; бабы, которым надо было куда-то деть воскресный вечер; человек восемь мужиков, зашедших переждать до танцев; школьники, согнанные учительницей; Ганины; и я.

Верка стояла у двери и следила, чтобы не курили.

Лектора звали Лариса Дмитриевна.

Ей было года тридцать два. Тёмный костюм, белая блузка, туфли на низком каблуке, папка. Она приехала на колхозном «газике», который за ней послали в райцентр, и на лице у неё было выражение человека, который сегодня читает четвёртую лекцию.

Она встала за стол под сатином и начала.

Читала она хорошо.

Это надо сказать честно: она читала грамотно, ровно, с интонацией, и материал знала, и это было не бормотание по бумажке, а нормальная работа. Про Женеву, про переговоры, про размещение, про то, чем ответит Советский Союз, — сорок минут, чётко, с цифрами и без единой запинки.

Слушали её примерно так, как слушают дождь.

Через двадцать минут задняя половина зала разговаривала. Мокеиха уснула сидя, не выпуская сумки. Мишка что-то втолковывал Дудни­ку. Двое пацанов пускали по проходу жука.

Она это видела и всё равно дочитала до конца.

— Вопросы будут?

Тишина.

Пыжов из первого ряда завертел головой на зал с угрозой.

Тогда встал дед Мещеряков.

— А вот скажите. Война будет?

По залу прошло движение: вопрос был тот самый, ради которого половина и пришла.

— Советский Союз, — начала Лариса Дмитриевна, — последовательно выступает за разрядку международной напряжённости и делает всё, чтобы не допустить…

— Это я слыхал. Ты скажи: будет или нет?

— Не будет.

Дед сел, вполне удовлетворённый.

Дальше встала баба с середины и спросила, почему в райцентре нет мяса. Ей объяснили, что это не по теме. Она возразила, что как это не по теме, если он в докладе про продовольствие говорил. Ей ещё раз объяснили. Она села и до конца вечера смотрела с обидой.

Ганин конспектировал.

Он сидел во втором ряду с Ниной и всю лекцию писал в тетрадку, и писал он всерьёз, с подчёркиваниями, и, когда она назвала количество ракет, он это количество записал и обвёл.

Руку он поднял вторым.

— Простите. Вы сказали «в европейской части». Вы имеете в виду географическую Европу или зону, которая в договорных документах обозначается иначе?

Зал повернулся.

Лариса Дмитриевна помолчала секунду.

— В документах иначе, — ответила она. — Вы правы. Я упростила.

— Спасибо. Я просто уточняю.

Кто-то сзади громко произнёс: «Ну очкарик». Кто-то другой шикнул.

Нина в это время сидела очень прямо и смотрела в одну точку перед собой, и по ней было понятно, что она этот вопрос слышала ещё дома и просила его не задавать.

Потом кто-то с задних рядов спросил про негров в Америке.

Лариса Дмитриевна ответила и на это, и я по её лицу видел, что этот вопрос ей задают в каждом хозяйстве и что он у неё идёт под номером.

— Ещё вопросы?

И я, как дурак, поднял руку.

Я не собирался.

Я вообще собирался просидеть этот вечер, глядя в затылок Дуднику, и потом пойти на танцы, но она назвала цифру, и цифра была неправильная — не то чтобы неправильная, а старая, из позапрошлогодних материалов, и меня дёрнуло.

— Вы сказали — с декабря прошлого года. А по последним данным они начали не в декабре.

Она подняла голову.

— По каким данным?

Тут я и понял, что зря.

— По газетным.

— По каким газетам?

— Не помню. Какая-то центральная.

Она смотрела на меня секунды три.

Смотрела внимательно, без раздражения, и что-то у неё в лице поменялось — она перестала быть человеком, читающим четвёртую лекцию.

— Вообще вы правы. — Она положила указку. — В методичке стоит декабрь, но это устаревшая формулировка. Спасибо.

И записала себе в блокнот.

Зал на это никак не отреагировал. Зал в этот момент уже вставал, потому что было без десяти восемь, а в восемь начинались танцы, и полсела ждало под дверью.

Дождь пошёл в половине девятого.

Пошёл он не как обычно, а сразу стеной: сначала ударило по крыше клуба так, что в зале перестало быть слышно радиолу, потом кто-то открыл дверь, и в фойе полетело.

Гроза стояла над селом час с лишним.

Первое, о чём подумали в клубе все одновременно, было сено.

По залу пошло: у кого сметано, у кого лежит в валках, у кого копны не свезены. Копны после такого ливня — это неделя, и то если распогодится, и это все посчитали в уме за две секунды.

Четверо мужиков ушли под дождь сразу.

Мишка тоже дёрнулся, но остался, потому что у него было сметано вчера.

Наутро оказалось, что зря остался.

Мой стог, который мать всё утро обзывала кривым, стоял и держал: вода с него сошла по бокам, внутри было сухо, и я, чего греха таить, сходил на него посмотреть до завтрака. А у Мишки верхушка села набок, и в неё натекло, и он потом двое суток его перекладывал и рассказывал всем, что это из-за ветра.

Танцы от этого только выиграли: уйти всё равно было некуда, и в зале набилось столько народу, сколько не набивалось с Нового года, и было душно, весело и мокро.

Я танцевал с Людкой три раза подряд, а потом её перехватили девчонки.

Я вышел в фойе и там увидел Пыжова.

Пыжов был в состоянии, близком к панике.

— Петь! Петь, ты не видел Витьку?

— Какого?

— Журавлёва! Он на «газике»!

— И что?

— Так лекторшу везти! А он говорит — не поеду!

Витька стоял тут же, у стены, спокойный и мокрый, и держал в руке ключи.

— Не поеду.

— Витя!

— Гена. — Витька говорил без всякого раздражения, как говорят про очевидное. — До трассы восемь километров. Из них четыре по чернозёму. Ты знаешь, что такое чернозём после такого дождя?

— Ну…

— Это не грязь. Это клей. Я туда заеду и сяду через километр, и буду сидеть до утра под дождём вместе с ней. Тебе так лучше?

Пыжов заметался.

— А трактором?

— Трактором можно, — согласился Витька. — Только у тебя тракторист сейчас в зале танцует, а трактор в мастерской, а до трассы ей потом ещё до района как-то. На чём? Ночью?

Он был совершенно прав.

Я стоял и слушал и в разговор не лез, потому что понимал, чем это кончится, и мне почему-то не хотелось, чтобы это кончилось мной.

Кончилось Пыжовым.

Он сбегал, вернулся с ключом от конторы и объявил, что Ларису Дмитриевну определяют ночевать в конторе, в красном уголке, где стоит диван, и что бельё сейчас принесёт Клавдия.

— В конторе? — переспросила Верка.

— А куда? В гостиницу?

Гостиницы у нас нет с шестьдесят четвёртого года.