Механизатор 82. Том 2 (СИ) - Вершинин Андрей - Страница 15

Тишина, в которой отчётливо было слышно дождь по крыше.

Потом с третьего ряда встал Мишка.

Он встал не спеша, поднял правую руку и растопырил пятерню.

— Вот. — Мишка повернул ладонь к залу. — Крючок. Универсальный. С семьдесят восьмого года на комбайне.

Уголок лёг.

Лёг он весь, целиком, вместе с Сомовым, вместе с Прохоровым, вместе с дедом Мещеряковым, который сидел в первом ряду и хихикал беззвучно, вместе с Гуровым, который стоял у стены. Пашка ржал громче всех и колотил ладонью по скамейке.

Мишка стоял с поднятой рукой и держал паузу, как артист.

— И ничего, — добавил он. — Шестой год.

Ржали ещё минуты полторы.

Ганин ждал.

Он ждал не обиженно, а с той же терпеливостью, с какой ждут, пока проедет поезд, и когда стало тише, он спросил:

— Загорулько Михаил. Вы очищали шнек рукой на работающей молотилке?

— А то.

— Сколько раз?

Мишка подумал.

— Ну сколько. Всегда.

— Спасибо. — Ганин записал.

Мишка сел, очень довольный собой.

Я не смеялся.

Я сидел в четвёртом ряду, у стены, и мне было не смешно, и это было заметно, потому что смеялись все.

Смешно было, между прочим, по-настоящему.

Мишка выдал хорошую шутку — точную, короткую, про то, что все знают, — и я в другой день ржал бы вместе со всеми, потому что шутка честная и потому что рука у Мишки на месте, все пять пальцев, шестой год.

А сидел я и думал про журнал.

В коленкоровой обложке, на столе, слева от папки. Двадцать пять фамилий, двадцать пять подписей, дата, подпись инструктирующего. Он ляжет в шкаф, тот самый, который Ганину выделили под документацию по охране труда, и будет там лежать.

В своей первой жизни я такие журналы вёл сам.

Двадцать восемь лет, четыре склада, автопарк, монтажники. У меня была девочка Оля, инженер по охране труда на полставки, и она носила мне эти журналы на подпись пачками, и я подписывал, не читая, и точно так же перед каждым сезоном сгонял людей в комнату и что-то им говорил, и они смеялись, и я смеялся тоже.

И я прекрасно знал, зачем это нужно.

Это нужно не для того, чтобы никто не сунул руку в шнек. Руку всё равно сунут, потому что так быстрее, а быстрее — это норма, а норма — это деньги. Это нужно для того, чтобы, когда её сунут, в шкафу лежала бумага с его собственной подписью.

Инструктаж не защищает человека.

Он защищает от человека — контору, начальника, того, кто подписал.

Ганин этого не знал.

Он стоял со своей папкой и всерьёз собирался объяснить двадцати пяти мужикам, как не остаться без пальцев, и записывал каждую жалобу отдельно, потому что собирался с ней что-то делать.

А ещё я в этой комнате был единственный, у кого отец подписал такую же бумагу.

В феврале семьдесят третьего, в этой самой мастерской, в двадцати метрах отсюда, ему на грудь опустился ЗИЛ, потому что домкрат тёк с осени и все про это знали. Про домкрат писали в район. Из района ответили, что нарушений не выявлено.

А инструктаж отец проходил. Раз в год, как положено, и расписывался.

Вот поэтому мне и не было смешно.

Никому я этого, само собой, не говорил.

Расписывались в конце, гуськом, у стола.

Расписывались весело: подходили, брали ручку, некоторые расписывались с завитушкой, Твердохлеб расписался и потребовал, чтоб ему дали справку.

Кузьмин расписался третьим и сразу пошёл к двери.

— Николай Егорыч, — окликнул его Ганин.

Кузьмин остановился.

— Я на следующей неделе буду обходить объекты. По списку. Нефтехозяйство у меня четвёртым.

— Обходи.

— Мне понадобится акт последней проверки.

— Найдём.

Он вышел.

Дудник расписался за себя и потянулся расписаться ещё раз, ниже.

— Это за кого?

— За Сорокина. Он в Новосёлово уехал.

— Сорокин на инструктаже не был.

— Ну так он приедет — я ему расскажу.

Ганин прикрыл журнал ладонью.

— Нет.

— Да ладно тебе.

— Нет. — Ганин не убрал ладонь. — Приедет — распишется сам. Если распишется он, а инструктаж был не у него, то подпись стоит, а знаний нет. Это хуже, чем если бы подписи не было вообще.

Дудник посмотрел на него как на дурака и пошёл на место.

Я в этот момент стоял третьим в очереди и слушал.

Он был прав.

Он был настолько прав, что от этого делалось неудобно.

А потом случилось то, чего никто не заметил, кроме меня и, надеюсь, самого Прохорова.

Прохоров расписался, отошёл на два шага и остановился.

— Слышь. Ты записал?

— Что записал?

— Ну про баб. Про кузов.

Ганин перевернул страницу в своей тетрадке и показал.

Там было записано: «ГАЗ-53, гараж № 3, водитель Прохоров И. М. Перевозка работников на сенокос в кузове. Сиденья не оборудованы, задний борт не имеет фиксации. Требуется установка скамей и запора борта. Срок — до начала сеноуборочных работ».

Прохоров прочитал это два раза, шевеля губами.

— И чего?

— Я передам Сомову и поставлю в план. Если не сделают, вынесу на правление.

— На правление?

— На правление.

Прохоров ещё постоял.

Ему было за пятьдесят, двадцать лет он возил зерно, картошку, сено, людей и всё, что скажут, и он только что впервые в жизни увидел, как его слова кто-то записал в тетрадку с номером гаража.

— Ну-ну, — выговорил он наконец и пошёл к двери.

По интонации это было почти уважение.

Дождь к одиннадцати перестал, и Ганин пошёл в контору.

Пошёл он по улице, с папкой под мышкой, обходя лужи, и на середине улицы, у колодца, его встретил гусак.

Я это видел, потому что шёл следом метрах в тридцати, и я был не один: следом шло человек восемь, потому что все шли обедать.

Гусак вышел из-за забора Кузнецовых.

Он вышел не спеша, встал поперёк дороги, вытянул шею над самой землёй и пошёл.

Веник остановился.

— Это ваш? — спросил он в пространство.

Никто ему не ответил, потому что все остановились тоже.

Гусак шёл на него молча, что в исполнении гуся страшнее всякого шипения, и метра за три остановился.

— Так. — Ганин переложил папку под другую руку. — Гусь.

Он попробовал обойти его слева.

Гусак сместился влево.

Он попробовал справа. Гусак сместился вправо, ровно на столько же, и сделал это с точностью, которая наводила на мысли.

— Я не понимаю, чего он хочет, — сообщил Веник, не оборачиваясь.

— Он хочет, чтоб ты тут не ходил, — крикнул Мишка.

— Но здесь дорога.

— Ему не объяснишь.

— Дорога — общего пользования, — произнёс Ганин с нажимом.

Мужики стояли и наслаждались.

Дальше произошло следующее: Веник выпрямился, поднял руку и обратился к гусю.

— Пошёл. Пошёл, я говорю. Ну.

Голос он поставил как на инструктаже.

Гусак выслушал, склонив голову набок, а потом зашипел и пошёл вперёд с явным намерением взять его за штанину, и Веник отступил на два шага и уронил папку.

Папка легла в лужу.

Тут ржали уже все, и я, честно скажу, тоже.

— Ты ему бумажку покажи! — орал Мишка. — Инструкцию!

— Он неграмотный!

— Так распишись за него!

Веник поднял папку, отряхнул, отступил ещё и пошёл в обход — через огород, к соседнему проулку, и гусак проводил его до угла своего забора и остановился.

Мишка тут же начал комментировать.

— Значит, так, — объявил он. — Первая встреча. Инженер в обход. Гусь на месте. Один — ноль.

— Мишк, тебе делать нечего.

— Мне нечего. Дождь.

Дробот стоял рядом и смотрел на гуся.

— Коль, — обратился к нему Мишка. — Ты как думаешь, он его завтра пропустит?

Дробот подумал.

— Не.

— Вот и я говорю, что не. — Мишка обернулся к мужикам. — Ставлю рубль, что до Ильина дня не пропустит.

Ставить с ним никто не стал, потому что ставить против гуся было глупо, а за гуся — неинтересно.

К обеду про это знало полсела.

К вечеру Клавдия в сельпо рассказывала уже так, что гусак свалил инженера в лужу и порвал ему портфель, и портфель этот был импортный, и стоил он сорок рублей.