Сестры - Джонсон Дейзи - Страница 26

Дорежешь до конца?

Я качаю головой. Она протягивает мне канцелярский нож с лезвием, выступающим из рифленой пластиковой ручки.

Ну же. А то она не будет нашей общей.

Я беру у нее нож. Я знаю по опыту, что она не отступится. В палисаднике перед одним из соседних домов спиливают большой дуб, слышно гудение пилы, по воздуху разлетается древесная пыль. Я кладу коробку на доску, которую мы нашли в маминой студии, и вдавливаю нож в картон. Я плохо контролирую нажим, или моя рука дрожит, и лезвие проходит через картон и резко выскакивает, плавно и почти безболезненно входя мне в большой палец. Я смотрю на прорезь в коже и вижу, как начинает течь кровь. Я чувствую, как меня охватывает слабость, подгибаются колени.

Не волнуйся, говорит Сентябрь. Она берет у меня канцелярский нож и уверенно всаживает лезвие в мякоть своего большого пальца, вокруг натекает кровь. Видишь, говорит она, ничего страшного. Она смеется надо мной, а затем замолкает.

И тогда я понимаю, что сейчас что-то будет. Кровь из пальца течет по ее рукам и смотровой коробке, пачкая темным картон. Она проводит пальцем по каждой щеке, оставляя боевые метки, и велит мне сделать то же самое, но я не могу пошевелиться. Она хватает канцелярский нож и поднимает его, уперев кончик лезвия себе в горло. Я вижу, как натянулась кожа.

Если бы я умерла, ты бы тоже? Говорит она.

Она уже не первый раз спрашивает такое. Если бы меня похитили, ты бы предложила себя взамен? Если бы пришел мой двойник, ты бы поняла, что это не я? Если бы я лишилась конечности, ты бы отрезала свою? И на все вопросы был, разумеется, только один ответ.

Да, говорю я. И знаю, что не вру.

Я ожидаю, что она положит нож, но она не двигается, и глаза у нее очень светлые, почти как у кошек, когда они смотрят с края сада.

Если бы одной из нас надо было умереть и мы могли выбрать, кто это будет, ты умерла бы за меня? Говорит она.

Я чувствую, как у меня дрожит язык.

Да, конечно. Это была бы я.

Обещаешь?

Да. Да.

Запиши это. Она откладывает нож, и я чувствую облегчение – наконец-то. Я бы сказала что угодно, сделала что угодно.

В комнате стоит сумка со старыми мамиными блокнотами для набросков, изрисованными нашими лицами. Сентябрь находит карандаш, дает мне и открывает один из блокнотов на чистой странице.

Запиши это. Если запишешь, то никогда не нарушишь обещание.

Я беру карандаш, сажусь на корточки и пишу: «Если бы могла быть только одна из нас, это была бы ты».

Сентябрь вырывает страницу, кладет себе в карман, а затем обнимает меня, и все окутывает ее запах.

4

Я подхожу к подножию лестницы, думая о том, как вскарабкаюсь наверх, найду маму и скажу ей, что поняла, что случилось. Но, поставив ногу на первую ступеньку, я останавливаюсь. Что-то меняется в воздухе или в крови. Меня окутывает запах Сентябрь, как в тот день, подавляя мою волю. Лестница передо мной размывается, я не могу различить отдельные ступеньки. Я думаю обо всем, что за этим последует, обо всем, что случится. Моя нога дрожит. Это ужасно – все эти возможности. Ужасно, когда у тебя есть что-то еще, кроме горя, но я думаю о том, чтобы окончить школу и, возможно, пойти в университет, а потом получить работу, которая понравится, или отправиться в путешествие и встретить кого-нибудь и, может быть, жить вместе. Я думаю о том, чтобы снова заняться сексом, теперь уже по-настоящему, и, может, научиться готовить или прочитать какую-нибудь книгу, которая ей не нравилась. И между всеми этими словами, всеми возможными исходами, я проговариваю: «Я отпущу тебя. Я не буду тебя удерживать. Я буду жить».

* * *

Я поднимаюсь по лестнице, иду по коридору и открываю дверь маминой комнаты. Она под толстым одеялом, теплая и сонная. Я ложусь рядом с ней, и она говорит: «Что такое, Июль? Что такое?»

Я чувствую ее запах и запах Сентябрь под ним.

Что такое? Она прислоняется щекой к краю моей щеки, как делала когда-то, но только очень давно. Я вижу в ней Сентябрь, в форме носа и рта, даже в том, как она моргает. Я не знаю, как сказать ей все, что мне хочется высказать. Я не знаю, где начало этой истории. Оно похоронено на том теннисном корте, под обломками рухнувшего навеса, в неотложке с использованными шприцами и запачканными простынями. Я не знаю, как сказать ей, что жила с призраком Сентябрь, затянутым у меня на шее, как веревка.

Она мертва, говорю я.

Горе – это дом без окон и дверей, и невозможно определить время. Сплю, прильнув к маме сзади, обхватив ее рукой, так что – в ночи, во тьме – ее плечи и волосы, лезущие в рот, могут быть чьими угодно. Например, Сентябрь. Все проемы закрываются, весь свет внутри выключается, не нужно ни есть, ни ходить в ванную, ни даже по-настоящему спать, хотя, кажется, это все, что я делаю, мой запах под одеялом, дом щелкает и переворачивается, как машина, потерявшая управление. Просыпаюсь как-то ночью, сама не знаю почему. Переворачиваюсь и чувствую влажную пижаму, липнущую к ногам, запах моей мочи, простынь подо мной мокрая. В центре лба острая боль, сверлит как сверло. Лунный свет из окна без занавесок ложится на воду в ведре, которое приносит мама, шершавая губка на моих ногах и руках. Простынь стянута с кровати, скомкана, резко пахнет нашатырным спиртом. Ее руки окунают губку, выжимают, поднимают мне волосы, прикладывают тепло к шее сзади.

Нам нравились сэндвичи с сыром и луком. Нравился сериал под названием «33» и Дэвид Аттенборо. Нам нравилось море. Нравились долгие путешествия на машине. Нравилось сразу читать в книжках про шуры-муры. Нравились бобы на хлебцах. Нравилось краденое вино. Нам нравилось подолгу сидеть в ванной. Нравились «Диски необитаемого острова». Нравилось валяться утром в постели. Нравилось последнее печенье в коробке. Нравились посиделки у костра. Нравились диваны. Нравилось делать домики в гостиной. Нам нравилось то, что мы находили в саду. Нравился Интернет. Нравились белые платья с черными колготками. Нравились украденные духи. Нравились дни рождения. Нравились оладьи. Нравились голые ноги. Нравились обещания. Нравилась песня «Как тебя зовут?». Нравилась соль внизу пакета чипсов. Нам нравилось носить один шарф на двоих. Нравилось жить без отца. Нравилось жить без друзей. Нам нравился дождь. Нравилось школьное поле.

Как-то утром мама говорит, что мне больше нельзя есть сэндвичи в постели, и мы ругаемся.

Ты не понимаешь, говорю я. Тебе, наверное, просто не понять. Оставь меня в покое.

Она стаскивает одеяло на пол, и оно валяется кучей у ее ног. Я тебя понимаю. Но нам надо вставать. Ты себя уморишь. Она раздвигает занавески, и свет падает на кровать, вызывая резь в глазах. Сентябрь тебя бы не похвалила.

Ты ничего не знаешь, думаю я, но не говорю. Она идет делать чай. Я считаю дни; прошла почти неделя с тех пор, как я поняла, что она умерла. У меня болит голова, мне кажется, что боль начинается в деснах и расходится вверх. Мама зовет меня снизу. На миг у меня получается забыть, а потом я снова все вспоминаю.

Мы сидим на диване и едим сэндвичи, прихлебываем слишком горячий чай. Все культурно, как на званом ужине; я не знаю, как с ней говорить, когда нет Сентябрь, которая была одновременно и мостом, и стеной между нами.

У тебя есть ощущение, говорю я, что ты была в космосе и только что вернулась?

А то, говорит она, да. Все время.

Словно ты ела космическую еду и ходила в космический туалет и твои руки и ноги не привыкли к гравитации?

Да.

Мы смотрим на «Ютьюбе», как женщины-астронавты моют волосы в космосе. Мама издает смешок при виде пузырей воды, которые измельчаются и плывут по воздуху, и этот смешок настолько в манере Сентябрь, что я оглядываюсь в волнении, ожидая, что вот сейчас ее увижу. Мама говорит, что хочет прогуляться, но при мысли о том, что нужно выходить из дома, у меня дрожат колени, и мы остаемся на диване, прильнув друг к другу, словно я с Сентябрь. Я думаю сказать ей, что, хотя мне никогда не было так грустно, как когда я поняла, что Сентябрь умерла, часть меня почувствовала облегчение. Не думаю, что я могу сказать такое. Она ставит в духовку замороженные пиццы на ужин, наклоняясь проверить температуру.