Сестры - Джонсон Дейзи - Страница 17

Почувствовала, как это случилось.

Она подтягивает ноги под себя. Клево.

Это случилось и со мной, говорю я. Через вторые руки. Было такое чувство, словно мои руки и рот заполнились, и мне было немного больно. Ты почувствовала это?

В этом было что-то судьбоносное, но она казалась невозмутимой.

Может, сказала она.

Как магия, говорю я. Мы лишились девственности вместе. Как магия.

Я сползаю под воду, погружая лицо, и пытаюсь вспомнить это ощущение, его язык у меня во рту, холодный воздух на моих голых ногах. Я помню также, как он двигался рядом со мной у костра, касался моего плеча своим, его губы на моей щеке. Он хотел меня. Могло такое быть? Да, он хотел меня, а потом Сентябрь задрала платье над головой и увела его.

Ты занялась с ним сексом, хотя знала, что он мне нравится.

Я не думала, что сказала это вслух, но она вызывающе уставилась на меня – лицо бесстрастное, как у ящерицы, – и подняла руки. Она пожала плечами.

Ты бы все равно ничего не сделала по этой части. Я тебе помогла.

Я жалею, что сказала это, что нельзя забрать слова назад. Она на меня разозлилась, и я не уверена, что она сделает с этой злостью.

Можешь выслать ему фотку, говорит она, и эти слова такие гадкие, что ударяют меня, словно камни.

Похмелье все сильнее плющит меня, давит на макушку. Сентябрь говорит, у меня влажная кожа, затем стаскивает по лестнице одеяло, заворачивает меня в него на диване и приносит горячую воду, пить мелкими глоточками. Я все думаю о том, что случилось на пляже, и вижу это то глазами Сентябрь, то своими, насквозь мокрое платье и зернистый песок. Я волнами проваливаюсь в сон, во рту у меня сухо, как на пляже, глаза склеиваются. Открыв глаза, я вижу Сентябрь, она стоит и смотрит на меня, во рту у нее полно зубов, а в глазах – мое отражение на диване.

Потом я пью из крана, черпая воду ладонями, булькая водой, одеяло тащится за мной. Сентябрь нет ни на диване, ни в ванной, ни в кладовке, ни на кухне. Я иду наверх искать ее. В нашей спальне ее нет, и в сушилке тоже.

Я прикладываю голову к маминой двери. Тишина. Я бы не посмела, но Сентябрь могла бы, значит, и я должна. Я берусь за дверную ручку и медленно поворачиваю, открываю дверь от себя и проскальзываю внутрь. Затхлый запах, на полу горы грязных тарелок и кружек, повсюду расставлены стаканы с водой. Мама в постели, спиной ко мне, натянула одеяло до ушей. Я смотрю, как ее ребра поднимаются и опадают. Представляю, как она спускается ночью, чтобы не пересекаться с нами, ходит в темноте, ее усталое лицо в резком свете холодильника.

В углу комнаты письменный стол. Я подхожу к нему, наклоняюсь, держась за спинку стула, и смотрю на разложенные рисунки. Во всех ее книжках рисунки цветные, красочные, и действие там происходит на природе, на скалах или в лесах, мы вдвоем бежим по крепостной стене или пробираемся по мрачным пещерам. Эти рисунки другие. На них только «Гнездо». На нескольких гостиная с разных углов: Сентябрь спит на диване, свернувшись калачиком, или стоит перед телевизором, или заплетает косу; на одном рисунке она меняет лампочку в кладовке. Комнаты на рисунках выглядят маленькими и темными. Я откладываю несколько. Сентябрь отрезает ломтики от куска сыра на стойке; несет коробки вверх по лестнице, или читает, или передвигает магнитные буквы на холодильнике. Сентябрь выглядывает из-за двери кладовки, спускается с верхней кровати по лесенке. Я опять перебираю рисунки. Меня там нет. Один выскальзывает из стопки и падает на пол, я наклоняюсь за ним. Это рисунок ванной, Сентябрь в ванне, с мокрыми волосами, колени подтянуты к подбородку. Что-то отличает его от других. Я подношу его близко к лицу в тусклом свете. В зеркале серебряная полоска, похожая на часть руки, выступающей из плоскости отражения.

Мама садится на постели. Я застываю. Она трет глаза кулаками, волосы спутались. Я крадусь к двери.

Сентябрь? Говорит она.

Я почти вышла. Если бы она повернула голову, то увидела бы меня. Я почти готова подойти к ней. Если бы она назвала мое имя, я бы подошла к ней. Она еще в полусне, наверное, ей что-то снилось. Я берусь за дверную ручку и поворачиваю.

Когда я снова спускаюсь на первый этаж, Сентябрь встает с дивана, руки-ноги длинные, как ветви, лицо широкое, ее кости никогда еще не занимали столько места, насколько мне помнится. Она нарезает мне ломти хлеба, но морщит нос, когда я протягиваю ей несколько. Она включает телевизор и смотрит его вверх тормашками, свесив голову с края дивана. Я хочу рассказать ей о рисунках, но не рассказываю. В маминых книжках Сентябрь всегда была воительницей. Когда нам было по десять, меня похитил минотавр, и Сентябрь спасла меня из лабиринта. Когда мне было двенадцать, я упала в цистерну, и Сентябрь пришлось придумать, как меня вытащить, пока вода не поднялась до верха. Когда мне было четырнадцать, я прочитала неверную инструкцию в древней книге, и Сентябрь пришлось предотвращать конец света. Но я всегда присутствовала на картинках, хотя бы на заднем плане.

Она отрыла бинокль и носит его на шее, периодически поднося к глазам.

Пойдем, говорит она. Мне скучно. Скучно, блядь.

Куда? Я различаю нытье в своем голосе.

Я не знаю. На пляж.

Она смотрит на меня особым взглядом, и я не смею сказать, что не хочу. Мы надеваем ботинки. После прохлады дома жара жжет наши лица. Солнце выжгло облака, и земля трескается, трава жухнет.

Сентябрь тянет меня за собой все быстрее. Мы направляемся на пляж по той же дорожке, что и в прошлый раз. Я знаю, что увижу ее, и верно. Впереди будка для наблюдения за птицами, под ней темный провал, на деревянной стенке пучками растет трава, карабкаясь вверх до самого смотрового окошка, опоясывающего стены точно поджатые губы.

Я начинаю канючить, но Сентябрь крепко держит меня за руку. Я не вижу ничего, кроме будки; она закрывает горизонт. Я представляю, каково там внутри, стены давят на меня, запах сырости, шелест дождя по крыше, хотя сейчас нет дождя.

Я думала, мы идем на пляж, говорю я.

Не будь занудой.

Тень будки падает на нас. Я кожей чувствую, словно огромные пальцы схватили меня сзади за шею. Сентябрь обхватывает меня за талию и толкает вперед, мои ноги скользят по земле. Ступеньки заросли травой; мы ковыляем по ним.

Давай, давай.

На дверце табличка, которой я раньше не видела: будка не используется, вход запрещен. У меня сводит желудок. Сентябрь вламывается внутрь. На полу старые банки «Стеллы», россыпь окурков, пачка презиков. Гнилостный запах отсыревшей древесины, корней и травы. Я упираюсь руками в колени, и дурнота во мне вскипает, оседает, отступает. Сентябрь дурачится, пиная банки. Она подводит меня к скамейке и усаживает, снимает бинокль с моей шеи, хотя я не помню, чтобы вешала его на себя, подносит к моему лицу и направляет на смотровой проем в стене хижины.

Что ты видишь?

Я не отвечаю, она издает стон и забирает у меня бинокль.

Сейчас отлив, говорит она, на пляже какие-то птицы ищут червей или крабиков. Кто-то черный ныряет в воду и вроде бы ловит рыбу.

Я очень мерзну. Сентябрь говорит, у меня синие губы, и сует мои пальцы себе в рот, посасывая их, чтобы согреть, но почему-то они после этого еще холоднее. Что-то происходит. Пляж становится мучнистым. Я думаю о том, как наш папа приходил сюда, закутавшись, с термосом или парой сэндвичей, и сидел тут долго-долго.

В сумерках небо становится плотным и кремовым, кофейного цвета, и так приходит новое начало. Сентябрь делает резкий вдох и подается вперед. У меня саднит вокруг глаз, и мой взгляд затуманивается дрожащими массами, затемняющими воздух.

Там что-то есть, говорит она. Она подносит бинокль к моим глазам, заставляя меня смотреть.

Птицы совсем крошечные, но они сбились вместе в огромном количестве и поднимаются, и опускаются, и мечутся по небу, то падая, то опять взмывая волнами и ныряя в плотные камыши. Даже изнутри хижины я слышу хлопанье крыльев. Налетает другая группа, больше первой, и тоже падает в камыши, а за ней и третья – с другой стороны – занимает их место, перекатываясь по увядающему небу, перекликаясь между собой, мельтеша повсюду, падая в траву, а затем опять бросаясь в воздух. Что-то черное и жуткое движется через стебли, бросаясь из стороны в сторону, вызывая несусветный гвалт. И тогда я понимаю, что это птицы, сбившиеся так тесно, что кажутся единым существом, носящимся в листве, ища, где бы отдохнуть.