Сестры - Джонсон Дейзи - Страница 16

За весь год она не написала ни строчки, с трудом вылезала из постели. Она обратилась к врачу, и тот прописал ей лекарства, от которых она чувствовала себя так, будто была по пояс в болоте. Лекарства спасали ее от желания что-нибудь сделать с собой, заодно отнимая желание делать что-либо вообще. Она перестала принимать таблетки, отменила сеансы терапии, на которые успела записаться, позвонила Урсе спросить насчет дома и сложила вещи в машину. Первую половину пути Сентябрь пихала ногами спинку ее сиденья, требуя переключать радиостанции. Шила полагала, что жизнь в этом доме принесет ей облегчение: проблемы останутся позади, белые стены подарят покой, спальня обнимет и простит. Она не могла доверять собственной плоти, но дом будет их коконом, даст им всем такую защиту, какую она уже дать не могла.

Первые дни было хорошо, и она была рада, что приехала. Погода стояла чудесная, и они почти все время проводили на воздухе, на пляже или в море, лежали на полотенцах, жевали сэндвичи. Море было холодным, а солнце жарким, и она чувствовала, как кожа обгорает и как Сентябрь больно тянет ее за волосы; она чувствовала, что печаль была запечатана намертво, и смеялась, когда Июль споткнулась и чуть не упала лицом в заводь. Июль засыпала, свернувшись у нее на коленях. Сентябрь рассказывала ей о птицах, которых она видела на море.

И вдруг на тебе – ненастный день, ее разбудил дождь, в доме как в ловушке. Ее лицо в зеркале ванной, словно двойник, надевший ее кожу. Голоса девочек резали ей слух, они будто бы все говорили назло. Стены казались тесными, они давили на нее.

Ужасная пятница – она специально заглянула в календарь, – когда все шло наперекосяк. Она разбила кружку в кухне, и все пустоты и полости внутри нее затопило отчаяние. Она помнила, что значит испытывать облегчение и раздражение, что значит быть задолбанной, и взвинченной, и уставшей после долгого хорошего дня, но в данный момент все, что она чувствовала, это страх. С-Т-Р-А-Х. Она закрывала глаза и видела это слово по буквам. Где-то в доме раздался хрустящий звук и короткий, резкий вскрик, тут же умолкший. Она сразу подумала о разбитой кружке и побежала в кухню. Кровь на лице и руках Июль, словно сигнал тревоги, кричащий на убийственно сером. На ее вопросы Сентябрь кривила рот и закатывала глаза, Июль была напугана, висела тяжелая тишина. Что случилось? Как же так? О чем они думали? Порез был не глубоким, но кровь смотрелась жутко. Она перевязала Июль и отвела дочерей в их комнату, принесла им воду и сидела, глядя на них, пока ее не достал волчий взгляд Сентябрь, и тогда она вернулась к себе в постель и лежала с открытой дверью, слушая, как они двигаются и смеются, словно ничего не случилось. Ну и денек. Живи и радуйся. Это было выше ее сил. Они могли долго играть, не вспоминая о ней и не задумываясь о том, есть ли кто дома. Она надела туфли и пальто у двери, сняла ключи от машины с крючка, вбитого в стену.

Машина несколько раз буксовала, поднимаясь на холм, но она выбиралась, включала дворники и ехала дальше. Она вспомнила паб, в котором была когда-то с Питером, много лет назад. Она ехала, доверившись инстинкту. Добравшись до паба, она увидела, что стоянка почти целиком занята, и оставила машину на обочине.

Там было полно народу, но это ее не смутило. Музыканты, мужчины за пятьдесят, перепевали разные хиты, в зале сидели семьи с детьми, кое-где подростки пили алкоголь. Она заказала пиво и нашла тихий угол. Выпила три подряд. Вокруг были другие люди, пившие как она: с умыслом. Посреди зала грызлись, повизгивая, собаки, подбегали к своим хозяевам и снова сцеплялись. К ним лезли дети с криками, собаки их кусали, они смеялись и носились как угорелые. Она заказала картофельную соломку и стала есть ее с кетчупом. Музыканты входили в раж, горланили песни скороговоркой – слов не разобрать. Кто-то врезался в ее стул, и она пролила полпинты. Она рассматривала его, пока он покупал ей пиво, извиняясь с ухмылкой. Страх шевельнулся у нее под животом и в груди; она почувствовала, что готова. У него были старческие руки, редеющие волосы, плотный пивной животик, но толстые губы отличались чувственностью. Он стал расспрашивать ее о том о сем, и она отвечала на все его вопросы. Его слова утомляли ее так же, как и вкус пива, и одежда на ней, и дочери, оставшиеся дома. Мужчина положил руку ей на предплечье.

Еще по одной?

Не здесь, сказала она.

Они поехали к ней домой, каждый – в своей машине, и его фары слепили ее на ухабистой дороге. Она закашлялась и открыла окошко, чтобы холодный воздух вернул ей ясность восприятия. Они припарковались перед домом. Она приложила палец к губам, и они прокрались по лестнице наверх, как подростки – обтекая стены, чуть что закрывая друг другу рот руками. У комнаты девочек она остановилась, прислушалась. Было тихо, они спали.

В спальне у них никак не получалось приладиться друг к другу, настолько они были пьяны. Может, у него тоже давно ничего ни с кем не было. Она почувствовала, как сильно возбудилась, несмотря на буфер своей тоски. У нее в уме крутилась какая-то песня и всплывали однотипные слова с взрывными звуками, это было невыносимо. Ей на ум лезли посторонние вещи: приемы у врачей и то, как она рожала в этой самой комнате, отсветы мигалки «Скорой помощи» на стенах, как она режет кабачки, и запах, когда забываешь развесить стирку.

Он стал сосать ее груди, но они были так чувствительны, что ей стало больно, и она отпихнула его вниз. Он с готовностью переместился ниже, и она смотрела, как эта незнакомая голова вылизывает ее вульву, выискивая клитор, и как только он нашел его, она почувствовала, что сейчас кончит. Оргазм был одновременно несказанно хорош и ужасен, так что ее всю скрутило. После этого она уже не хотела секса и просто лежала на спине и дрочила ему, пока он теребил свои соски, и наконец он тоже кончил. Ей показалось, что она услышала какой-то звук, и она сказала ему уходить, и смотрела, как он одевается и уходит.

Утром ей показалось, что ничего не было. Девочки были в саду, висели на бельевой веревке. Шила раскрыла объятия, Июль бросилась к ней – волосы взметнулись – и впечаталась в нее. Они стояли обнявшись. Через плечо Июль она увидела, как на них пристально смотрит Сентябрь, зарыв одну туфлю в грязь. Шила закрыла глаза, чтобы не видеть ее.

Июль

1

День после прошлой ночи, говорит Сентябрь и крошит мне парацетамол, насыпает порошок в молоко, открывает банку персиков и набирает мне ванну.

Не помню, как мы вернулись домой, говорю я и встряхиваю мое платье, глядя, как из шва на диван сыпется песок.

Я тебя тащила, ты весишь тонну, говорит Сентябрь.

В ванной она натягивает мое платье мне на голову. Пахнет как будто водорослями и кровью. Пока она перемешивает воду, я смотрю на шов и вижу ржаво-красный след. И да, я вспоминаю его руки на мне и как бы не на мне, его губы, будто бы касавшиеся меня. Пол ванной бьет меня по коленкам, рвота в толчке цвета сидра и мяса. Сентябрь отводит мои волосы с лица, стирает ладонью пот у меня со лба.

У тебя синяки, говорит она, подавшись вперед, к самому моему лицу.

Что?

Она надавливает на верх моей груди, и боль вызывает новую тошноту, моя голова в десять раз больше, чем надо. Я опускаю взгляд и вижу их, новые и красноватые, внушительные. Она тычет в один из них, и я говорю «оу» и смахиваю ее руку.

Отпечатки пальцев, говорю я, глядя на перевёрнутые очертания, и она поднимает меня, ухватив под мышки, и говорит: ты, наверное, навернулась, пьянь. Залазь.

Ванна горячая, как мне нравится, и я погружаюсь под воду, оставляя сверху только уши, рот и нос. Сентябрь присаживается на крышку толчка и делает мне знаки пальцами, которых я не понимаю. Вода окрасилась красным – как тогда в бассейне, – и я почувствовала боль, глубоко внизу и под животом.

Я почувствовала это, говорю я.

О чем ты? Сентябрь грызет ноготь.