Пламенев. Книга XII (СИ) - Розин Юрий - Страница 21

Мне нужно было не «скажу». Мне нужно было довести его до состояния, где он не помнит уже ни про какой расчет, где нет ни хозяев, ни присяги, ни выдержки, а есть только желание, чтобы это кончилось.

Я закончил с пальцами. Он выл и захлебывался, обещал, торговался. А я, стараясь не думать лишний раз о том, что делаю, снова переключился на руки и повел узкой полосой огня по внешней стороне предплечья, там, где кожа тонкая, оставляя за собой черную обугленную дорожку.

Потом по второму предплечью. Потом по голеням. Я не спешил и не рвал: вел эти дорожки ровно, как по линейке, и это было даже страшнее отдельных пальцев, потому что во мне не осталось ни гнева, ни горячки — одна методичная работа.

Он снова начал проклинать, хрипло, без сил, потом проклятия сорвались в мольбы. Умолял, обещал рассказать все, назвать всех, отвести куда угодно, клялся своей матерью и чем-то еще, лишь бы я перестал.

Я вел черную дорожку и молчал. Внутри меня трясло, руки холодели, к горлу подкатывало, и мне стоило труда не отводить взгляд от собственной работы.

Но лицо я держал, потому что стоило ему увидеть на нем хоть тень слабины, и он понял бы, что меня можно дожать до остановки, и тогда все это было бы зря.

— Убей, — заскулил он в какой-то момент, уже без всяких торгов. — Убей меня, слышишь? Убей, я больше не могу, убей…

Только тогда я убрал огонь.

Не из милосердия. Потому что теперь ему действительно нужно, чтобы это кончилось, и за это он отдаст все, что в нем есть. Раньше «убей» верить ему было нельзя. С «убей» можно начинать.

Стало тихо. Он всхлипывал и мелко дрожал всем телом, и над обугленными дорожками на его руках и ногах курился редкий дымок. Снег вокруг нас подтаял и почернел большим неровным пятном.

Я выпрямился, разжал и снова сжал кулаки. Пальцы слушались плохо, деревянно, будто это их только что держали в огне. Постоял так, приводя дыхание в порядок, глядя в сторону, на серые торосы. На что угодно, кроме того, что лежало у моих ног. Потом снова присел рядом с ним на корточки — близко, чтобы он видел мое лицо и слышал каждое слово.

— Теперь слушай меня внимательно, — сказал, когда его дыхание из воя стало просто рваным. — Я задам вопросы. Ты ответишь. Если почувствую, что врешь, а я почувствую, следующим сгорит твой пах. И вот тогда ты пожалеешь, что я не убил тебя раньше. Понял меня?

Он торопливо закивал, пока по лицу текли слезы и сопли.

— Кто ты?

— Артем… — он сглотнул, — Смалов. Правда Смалов, двенадцать лет отслужил. Кость меня давно поставила, еще молодым. Поставила и велела ждать. Служить как все и ждать своего часа.

— Что Кость делает в Улье?

— Не знаю. — Он увидел мое лицо и заторопился, захлебываясь: — Не знаю, клянусь, не знаю! Мне не говорят таких вещей! Я служу и жду приказа, приказали бы — сделал, а зачем это все, мне знать не по чину. Не знаю я!

Я смотрел на него долго. Но в конце концов решил, что, даже если это ложь, то не такая уж и важная.

— Хорошо. Тогда расскажи, чему ты радовался, выходя от Морозова.

И он рассказал.

Кость, по его словам, знала Морозова давно и хорошо. Лучше, чем тот сам себя знал.

Карьерист, каких много, из тех, кого год за годом обходят повышением, а он все терпит и служит, и надеется. Пока он держал Улей в идеальном порядке, взять его было не за что. А потом появился я.

— Ты все у него забрал за день, — хрипел Смалов. — Славу забрал. Лавры за то, чем он много лет тут занимался, ушли к тебе за один визит проверки. Мои старшие решили, что вот он, момент. Что теперь его можно брать. И послали меня. Прощупать.

— И что ты узнал?

— Что он в панике. — Смалов зажмурился и продолжил сквозь стиснутые зубы: — В самой настоящей. Если ты заберешь Улей, для него это конец. Не просто обида. Клеймо. Значит, не справился, значит, пришел молокосос и показал, как надо. С таким клеймом его в столицу если и возьмут, то на такую должность, что лучше не брали бы. Все его годы насмарку. Он этого боялся до дрожи, я видел.

— И ты предложил ему помощь.

— Предложил. Только не от Кости. Он про Кость ни сном ни духом и, к сожалению, он не из тех, кто поддался бы и стал предателем Империи. Я ему сказал, что есть люди. Тайный союз из старых родов, кому тоже поперек горла такие выскочки, как ты. Что мы его поддержим против тебя. А если ты все-таки Улей заберешь, то мы его вытащим, дадим место в столице — настоящее, по заслугам. — Он открыл мокрые и красные глаза. — Он колебался. Долго колебался. Но этот банкет…

— Что банкет?

— А то, что он видел, как гарнизон, чиновники и сама Кавелина поворачиваются к нему спиной и льнут к тебе. Своя же крепость на его глазах перетекала к чужаку. И когда комиссия уехала, он сказал мне «да». Оттого я и… — Он осекся, сглотнул. — Оттого и не сдержался. Радость такая, что закружило. Мне ведь от этого тоже должно было перепасть. Должны были перевести в высшую лигу, возможно даже черный Дух дать. Я и подмигнул тебе, дурак.

Значит, вот как. Я так старательно топил Морозова, что своими руками столкнул его прямо в объятия Кости. Паника, из-за которой он согласился, была моей работой от первого до последнего дня. Банкет, который его добил, был моей «заслугой».

Об этом надо было думать — долго и трезво. Но не здесь и не сейчас, над этим дрожащим телом. Я отодвинул это в тот же угол головы, что распухал сегодня с каждым часом.

— Знает ли Морозов, кто ты на самом деле? — спросил раздельно. — Что ты из Кости, а не из выдуманного союза. Да или нет?

— Нет, — выдохнул Смалов. — Клянусь, нет. Он бы с Костью не пошел, он не такой, он бы лучше сгнил.

— Кто еще в Улье ваш. Имена.

Он назвал троих, выдавливая фамилии по одной. Гущин из интендантской части, Мальцев с вагонеточной службы, Треухов с постов западного плеча. После каждого имени он замолкал.

— Все? — спросил я.

— Кого я знаю, все. Но нас не знакомят друг с другом особо, понимаешь? Может, есть еще, кого я не знаю. Наверняка есть. Так это устроено.

Я поднес палец к его паху, не касаясь, дал ему почувствовать жар и снова прошел по всем вопросам, по порядку, от «кто ты» до имен. Он отвечал сквозь всхлипы, но отвечал то же самое, слово в слово, и ни одна деталь не поехала.

Скорее всего, он говорил правду. По крайней мере, большую ее часть — ту, что знал сам. Но в любом случае живым его оставлять было нельзя.

Я понимал это с самого начала, еще до того, как поднес к нему первый огонь. Он выложил все, что знал, но видел Агату, Вирра, знал, что я взял его и вывез за Стену.

Отпусти я его, и через час это будет знать вся ячейка, а с ней и те, кто над ней. Оставалось одно.

Я зашел сзади и сделал это одним движением. Быстро. Он, кажется, и не понял, что уже все: торг окончен и пощады не будет. Над тайгой стало совсем тихо.

Постоял над тем, что минуту назад было живым человеком и кричало, а теперь стало просто телом на снегу, обугленным по рукам и ногам, обмякшим в путах. Даже ждал отвращения к себе, но не дождался. Как бы ни было мерзко, я делал это не для удовольствия и не из прихоти. У меня не было иного выбора.

Выпрямившись над телом, понял, что теперь с ним надо что-то делать.

Убить агента было мало. Если Смалов просто исчезнет с лица земли, пропадет с поста бесследно, это встревожит остальных. Пропавший офицер — это вопрос. Вопрос — это расследование, расследование — это внимание, а внимание сейчас было последним, что мне требовалось.

Мне нужно было, чтобы Смалов умер понятно. Так, чтобы ни у кого не зачесалось. Но варианты, которые я перебирал, стоя над остывающим телом, все были плохи.

Несчастный случай на посту? Смешно. Свои убили в стычке? Тогда мне нужна стычка, а ее не было.

Каждый вариант оставлял хвост. И вдруг я вспомнил, кто сидит в трех шагах от меня. Агата смотрела на тело безо всякого выражения. И мысль пришла сразу, целиком, вместе со всей механикой.

Смерть от сильного Зверя. Вот единственная смерть, которая на Стене никого не удивит и никого не заставит копать. Люди для того тут и стоят, чтобы иногда умирать от Зверей.