Пламенев. Книга XII (СИ) - Розин Юрий - Страница 20

Это была первая новость, и она была плохой.

Вторая пришла следом и была еще хуже.

Потому что я снова увидел тот дверной проем. Смалов, безупречный служака, человек, который за двенадцать лет службы удержал в узде и азарт, и горячую голову, выходит из кабинета коменданта и подмигивает мне. Мне, человеку, которого его хозяева активно пасли, на которого потратили смертника и который, очевидно, знал, что Черная Кость повсюду.

Зачем? Что должно случиться, чтобы такого человека прорвало? Со мной подобное бывало, и я помнил это состояние, когда тебя распирает от радости.

От большой, свежей, которую физически тяжело удержать внутри. Что-то случилось в том кабинете. Что-то настолько хорошее для него, что железный человек не сумел сохранить каменное лицо игрока и дал себе волю.

А что могло так обрадовать агента Кости на выходе от коменданта крепости? Я смотрел на белесые брови Смалова, на его спокойное в беспамятстве лицо, и ответ складывался сам, один-единственный.

Он завербовал Морозова в Черную Кость.

Я привел его в чувство, плеснув пригоршню снега в лицо. Тереть не стал, просто набрал мерзлой крупы и бросил. Так и повторял, пока его веки не дрогнули.

Смалов очнулся рывком, дернулся всем телом и сразу все понял. Первым делом он попробовал руки, потом ноги — коротко, без паники. Ремни держали. Я вязал сыромятью, локти к бокам, запястья к поясу, и выкрутиться из такого было нельзя — только ждать, пока развяжут.

Конечно, он мог использовать пламя, но, стоило бы ему лишь попытаться, и я бы снова его вырубил.

Поняв это, он огляделся. Серое небо без солнца, мерзлый наст, гряда торосов, отгородившая нас от Стены и от чужих глаз. В трех шагах над ним стояла черная волчья туша размером с избу и глядела сверху желтыми глазами.

Сбоку, на поваленном стволе сидела девчонка в подшитой куртке и смотрела на него без всякого выражения. Он собрал все воедино и явно не нашел в этой картине ничего хорошего для себя, кроме того, что пока еще был жив.

А потом усмехнулся.

— На подмигивании, — сказал он хрипло, мгновенно догадавшись, в чем дело. — Меня взял великий Пламенев на одном сраном подмигивании. Смешно.

— Смешно, — согласился я. — А теперь расскажи, чему ты подмигивал.

Он молчал, глядя на меня, и я видел, как за этим молчанием быстро работает голова. Явно прикидывал, много ли я знаю. Прикидывал, блеф это или нет.

— А иди ты, — без злости, деловито сказал наконец.

Смалов не забился в путах, не пустился торговаться, не стал уверять меня, что вышла ошибка и что он честный служака с двенадцатью годами выслуги. Ничего этого делать не стал.

Посмотрел на меня снизу вверх, прикинул что-то свое и закрылся. Угрозами его было не взять. Посулами — тем более. Он давно все для себя решил на случай, если возьмут, и сейчас просто исполнял решенное.

— Я могу спросить иначе, — сказал я.

— Знаю, что можешь, — ответил он и снова кривовато усмехнулся, одними губами. — По глазам вижу. Ну, спрашивай иначе. Языком-то трепать я все равно не стану.

Одного он, однако, не сделал. Он не убил себя.

Тот, преследователь, ушел от меня в огонь по собственной воле, лишь бы не даться живым. Этот лежал и дышал, и в глазах его не было той последней решимости. То ли не мог, то ли не хотел, то ли берег себя для чего-то.

Оставался один способ. Тот, о котором я до этого дня думал только с брезгливостью.

Я сел на корточки рядом с ним и посмотрел на свои руки. Странное дело. Я убивал людей, я жег их заживо в бою, я казнил семерых на панцире и не потерял из-за этого ни одной ночи сна.

Но пытка была другим делом. В бою и на казни есть лишь миг, за которым человек мертв и больше не чувствует. Пытка остается по эту сторону черты в живом, кричащем мире. От самой мысли меня замутило.

А потом я подумал о Фае.

Где-то на дальнем севере, в стороне, куда я сейчас смотрел, стояла лаборатория, о которой мне рассказал Ложкин. Там держали людей с особыми телосложениями и делали с ними то, о чем Ложкин говорить не стал, а я не стал спрашивать, потому что и так знал достаточно.

И моя сестра сейчас была там. В эту самую минуту. Ее увезли туда люди вот этого молчащего офицера, возможно, и он сам косвенно приложил руку.

Подумал о Якове, умершем на руках у Кати под куполом стадиона, посреди праздника, который должен был стать нашим триумфом. О тридцати с лишним студентах на тех трибунах, которых хоронили потом всеми тринадцатью академиями. О Яне, которому я сам прижигал обрубок руки, чтобы он не истек кровью. О Хвостикове, чью высушенную голову мне показали, будто охотничий трофей.

Обо всех, кого положила эта организация за годы, и о тех, кого она убила в последние месяцы, планомерно переходя от теракта к теракту. И о том, что человек, лежащий передо мной на снегу, мог бы рассказать, если найти способ его разговорить.

Весы, на которых с одной стороны лежала его боль, а с другой — все это, не просто качнулись, они рухнули на одну из сторон. И решиться стало намного проще.

Мне даже не понравилось, насколько проще. Но я отодвинул и это, тоже на потом.

— Последний раз спрашиваю по-хорошему. Кто ты, и что Кость делает в Улье?

Смалов отвернулся.

Я взял его связанную руку и стал разжимать кулак. Он сопротивлялся, сжимал пальцы до хруста, вкладывал в это остатки сил, но против моей ладони его пальцы были прутиками. Я развел их один за другим и прижал раскрытую кисть к мерзлому насту, придавив запястье коленом.

Потом собрал в кончике собственного пальца пламя. Узкую злую точку жара, зажатую в самые тесные границы, какие я умел ей задать.

Горн и тигель. Самая точная техника для контроля пламени.

Точку я задержал у самого его мизинца, дав почувствовать подступающий жар кожей, и в этот последний миг мне еще хотелось, чтобы он заговорил и все это не понадобилось.

Он не заговорил, а закричал раньше, чем я коснулся — от одного подступившего жара. Дернулся всем телом, попытался отдернуть руку, но рука была прижата, а тело связано.

Первый палец забрал у него все заготовленное молчание разом. Не буду про запах. Скажу только, что он ни на что не был похож и останется со мной надолго.

Первого пальца хватило, чтобы Смалов начал проклинать меня всеми словами, какие есть в казарменном языке — длинно, взахлеб, мешая проклятия с угрозами и неизвестными именами.

Я слушал вполуха. Имена запоминал, остальное пропускал мимо. Работал узкой точкой жара, ведя ее по мясу, держа в тесных границах.

Второй палец, третий. Проклятия сделались короче, потом перестали складываться в слова, потом остался только ровный, на одной ноте крик.

Мои руки были тверды. Огонь шел, куда я его вел, и ни на волос в сторону, работа была чистой. А вот внутри все ходило ходуном. Я сглатывал вязкую слюну, набегавшую то и дело, дышал через раз, и между пальцами делал паузу — короткую, только чтобы он успел набрать воздуха для нового крика.

Паузы были не ради жалости. Ради того, чтобы он не свалился в беспамятство слишком рано и не унес туда, за грань сознания, все, что я собирался из него достать.

Я говорил себе, что он агент. Что он похитил Фаю. Что его пальцы — это ничто против того, что его хозяева делают с людьми в северной лаборатории прямо сейчас.

Все это было правдой, и все это плохо помогало. Крик человека, которого жгут, которого жег я сам, добирался куда-то в самое нутро, и там его уже ничем нельзя было заглушить.

Когда на левой руке не осталось целых пальцев, я перешел на правую. Потом на ногу. Стянул с него сапог, размотал заскорузлую портянку. Он понял, что будет, и завыл заранее.

На третьем пальце ноги он сломался.

— Хватит, — выдавил между криками. — Хватит, я скажу… все скажу, хватит…

Я не остановился.

Он мог сказать сейчас что угодно. Сломленный человек говорит первое, что, по его расчету, заставит боль прекратиться, к тому же кто знает, сломан ли он действительно, или просто притворяется.