Душегуб - Коробов Борис - Страница 10

Давид ощутил и другое.

Холод. Ледяной мрамор алтаря прожигал спину. Холод входил в кости, вытесняя всё мирское, всё человеческое. Это был не холод смерти — а холод очищения, предшествующий пустоте.

Прикосновения. Руки в перчатках поправляли её положение без стыда, без страсти, с ритуальной точностью. Каждое прикосновение оставляло на коже жгучий след предвкушения. Мурашки бежали по телу, смешивая ужас и странное, проникающее в самое нутро благоговение.

Голоса. Молитвы под капюшонами не были угрожающими. Они были… гипнотическими. Гортанные звуки древнего языка не давили, а обволакивали. Они входили в уши и струились по венам, заменяя кровь на мёд. Разум растворялся в их монотонном гуле, уступая место чему-то первобытному и жаждущему.

Экстаз. И тогда, сквозь ледяной холод и гипнотический гул, прорвалось Оно. Волна, исходящая от фигуры с кинжалом. Волна абсолютной, безраздельной силы. Она была древней, как камни под городом, и голодной, как пропасть между звёздами. И она взывала не к разуму, а к чему-то глубже — к инстинкту, к душе, к самой сути жизни.

И душа откликалась.

Восторгом, взрывающимся тысячами фейерверков под сердцем.

В её размытом сознании не осталось места для «я». Осталось лишь желание слиться. Отдаться этому потоку, стать его частью, каплей в этом чёрном океане силы. Смерть переставала быть концом. Она становилась вратами. Высшим актом преданности. Разрыв плоти — желанным разрывом оков обыденности.

Когда лезвие начало свой путь вниз, в её последнем вздохе не было хрипа. Был удовлетворённый стон. Предсмертная дрожь была не судорогой, а экстазом окончательного освобождения. Холод клинка внутри был самой чистой, самой святой вещью, которую она когда-либо ощущала.

Сон разлетелся, как стекло.

Давид сел на кровати, весь в липком, холодном поту. Сердце колотилось, будто пытаясь вырваться из груди. Он ловил ртом воздух, вглядываясь в знакомые очертания своей комнаты, пытаясь отогнать остатки кошмара.

«Психика перегружена. Видел слишком много крови сегодня», — пытался убедить он себя, растирая лицо ладонями.

Но ощущение было иным. Это не было простым отголоском пережитого. Сон был слишком ясным, тактильным. Он чувствовал холод алтаря, слышал тот хлюпающий звук. Он пережил ритуал с обеих сторон. Он чувствовал опьяняющую силу палача и… экстатическую готовность жертвы.

Это было самое ужасное. Согласие. Готовность души разорваться ради прикосновения к чему-то большему.

Давид встал, пошатываясь, дошёл до кухни и плеснул себе стакан воды из-под крана. Вода была тёплой, неприятной. Он выпил залпом, стараясь не смотреть на тёмное окно, в котором отражалось его собственное, бледное и измождённое лицо.

Слова Януса вернулись к нему, тяжёлые и неумолимые: «Скоро всё перевернётся с ног на голову».

Он посмотрел на свои дрожащие руки. Чужие пальцы жреца ещё помнились в их мышцах. Это был не просто кошмар. Это было предупреждение? Или приглашение?

И что-то древнее и голодное, притаившееся в туннелях под городом, казалось, приоткрыло одну из своих многочисленных пастей и дыхнуло ему прямо в лицо.

Давид стоял под струями почти обжигающе горячей воды, пытаясь смыть с себя липкий пот ночного кошмара и призрачный запах крови, который, казалось, въелся в кожу. Вода стекала по шрамам — старым и тому, огромному, на боку, — будто пытаясь сгладить память, в них вписанную. Он тёр кожу мочалкой до красноты, пока сознание не прояснилось, оставив лишь тяжёлый, глухой осадок.

Завтрак был механическим действием: два бутерброда с сыром, быстро закинутые в себя, и крепкий, почти горький кофе. Еда не имела вкуса. Он пил кофе, глядя в окно на серое утро. Осколки сна ещё плавали на периферии зрения — бледные пальцы, тёмный камень, — но он их упрямо отталкивал. «Просто срыв. Слишком много дерьма за один день».

Он натянул спортивные штаны и футболку, зашнуровал кроссовки. Пробежка. Чёткий, знакомый ритуал. Физическая нагрузка, ритм дыхания, стук сердца — всё это помогало загнать хаос обратно в угол подсознания, где ему и место.

Давид вышел в подъезд, спустился вниз по лестнице и выбежал на улицу. Утренний воздух, прохладный и влажный, ударил в лицо. Он сделал несколько глубоких вдохов, настраиваясь на ритм, и побежал.

В парке уже было несколько таких же, как он, бегущих от своих демонов или просто за здоровьем. Он увеличил темп, заставляя сердце биться чаще, выжигая остатки всего, что пережил за последние сутки. Но где-то на самом дне, в той части сознания, что не подчинялась воле, тихо шевелилась тревога — липкая, цепкая и отказывающаяся отпускать.

Давид нёсся через парк Зорге вперёд, к парку Деде Горгуда, словно за ним гнались тени из подземной бани. Он гнал себя до тошноты, до спазмов в диафрагме, пока сознание не превратилось в белый шум, а тело — в машину по переработке кислорода в адреналиновые отходы.

У маленького озера он рухнул на скамейку, давясь воздухом, который казался густым и безжизненным. Пот катился градом, смешиваясь с какой-то внутренней грязью, которую невозможно было смыть. Он почти убедил себя, что оставил кошмар позади, что убежал от вчерашнего дня достаточно далеко.

И тут к тротуару, не издав ни звука, причалил чёрный Range Rover. Дверь открылась, и на асфальт ступила она.

Дилара.

Время не просто замедлилось при виде неё — оно споткнулось, упало и беспомощно лежало, не в силах встать, как перевёрнутый на спину жук. Она была живым укором всему мраку, что окружал Давида. В её присутствии даже утренний смог Баку казался лёгкой дымкой. Она была в простых джинсах и кожаной куртке, но носила их с такой небрежной грацией, будто это была боевая форма эльфийской принцессы. В тёмных, собранных в небрежный хвост волосах искрилась рыжая прядь — словно последний луч закатного солнца, растворившийся в чёрном песке. А её глаза… Серые, как дождевая туча над Каспием, но в них всегда стояло солнце. Сейчас они смотрели на него с лукавством, в котором тонула вся суровая реальность.

Бедовая дама Давида.

— Посмотрите на него. Совсем себя не жалеет, — её голос был высоким, музыкальным, и в нём звучала знакомая, дразнящая нота. — И кто же от тебя бежал, Давид? Ты же весь парк спугнул. Голуби до сих пор на крышах сидят, трясутся.

Он смутился, чувствуя себя не охотником, а грязным, вспотевшим подростком, пойманным на месте преступления.

— Надеюсь, на мне нет жучка. Или во мне? — попытался пошутить Давид.

— Не волнуйся, — рассмеялась она и, подойдя, села рядом с Давидом, по-дружески обняв его за плечо. — Никто, кроме меня, не посмеет совать в тебя ничего. А если серьёзно, то дома тебя нет, для бара слишком рано. Значит, ты можешь быть только здесь. Подружку же себе ещё не завёл?

— Дилара… — он не закончил. Её появление в его районе, в такое время, не сулило ничего хорошего. — Что ты здесь…

— Подвезти тебя решила, — она улыбнулась, и в уголках её глаз собрались лучики смешинок. — Тебе, между прочим, повестка. В штаб. Приказ свыше. — Она сделала вид, что снимает невидимую шляпу, и махнула ею в сторону салона. — Садись, мой печальный рыцарь. Подброшу.

Сердце Давида, только начавшее успокаиваться, снова забилось тревожно. Но тревога тонула в том странном, давно знакомом чувстве, которое он испытывал только рядом с ней. Она вытащила его из-под монстра, буквально вернула к жизни, на долгое время стала его наставником, не отпускала от себя ни на шаг и… навсегда осталась недосягаемым солнцем в его вечно пасмурном мире.

— Мне… домой нужно, — выдавил он, указывая на промокшую от пота футболку. — Хотя бы переодеться.

— А, ну тогда тем более садись! — Дилара встала и направилась к машине. — Я тебя быстрее ветра довезу.

Мир в салоне её машины был другим. Стоило захлопнуть дверцу, как внешний шум опадал, словно шелуха, и наступала та особенная тишина, в которой не было ни спешки, ни тревог, а только долгий расслабляющий выдох после тяжёлого дня. Пахло её духами — лёгкими, с ноткой цитруса и мяты. На панели лежала потрёпанная книжка в жёлтой обложке — какой-то старый детектив. Дилара включила музыку — не новомодный электронный шум, что-то блюзовое, с хриплым саксофоном, — звук был таким же потрёпанным, как та книжка, и таким же уютным.