Начало пути (СИ) - Аржанов Алексей - Страница 10

Вечером я постучал в лазаретную переборку, за которой Иван Иванович вёл свои записи. Он сидел при свече за откидным столиком и что-то писал.

Отпрашиваться на берег мне полагалось у него. У человека, который меня списывал.

— Дозвольте увольнение на берег, Иван Иванович. К вечеру обернусь.

Он ответил не сразу. Пришлось стоять и ждать, хоть это было и унизительно. Стерпим. Мне от него нужна была подпись, всё остальное я выдержать мог.

— Извольте, — сказал он наконец, не поднимая головы. — Нынче вам на берегу самое место.

Он дописал строку, взял песочницу и посыпал лист песком, а я всё стоял.

— Только не задержитесь, — добавил он. — Осмотр ноги Фёдорова завтра в полдень. При Василии Михайловиче.

— Буду к сроку, — сказал я.

— Непременно будьте, — он всё-таки поднял глаза и посмотрел на меня. — Капитан ждать не станет.

Я коротко, как предписано уставом, поклонился, благодаря за увольнение. Сделал шаг назад, развернулся и вышел. Спину держал прямо, поклоны поклонами, а гнуться перед этим человеком я не собирался.

Ялик отвалил от борта в ранних сумерках. Гребец попался молчаливый, и я был ему за это благодарен.

Кронштадт зажигал огни. У стенки Купеческой гавани теснились купеческие борта, и меж ними сновали ялики вроде моего. Обычный портовый вечер этого века.

Я шёл по гавани и обдумывал всё, что имел. Сто двадцать рублей в моём сундучке, взятые прежним Вершининым. Записка с писарским почерком. Бумага, которую он подписал в трактирном кабинете, и страх, который я так ясно помнил. Что стояло в той бумаге, я не знал. Про услугу, купленную за эти деньги, знал и того меньше. А чем ещё, кроме денег, этот человек держал моего предшественника, оставалось только гадать.

В прошлой жизни я не любил оперировать вслепую. Но случалось всякое. Привозили ночью, когда ни снимка, ни анализа взять неоткуда, и тогда оставалось одно. Вскрываешь и разбираешься на месте, по тому, что видишь. Руки при этом должны быть спокойны, голова холодна.

Я прислушался к рукам. Руки были спокойны.

Вывеска висела над низким крыльцом, тёмная доска с якорем. Изнутри глухо гудели голоса и брякала посуда. Где-то там, в этом гуле, сидел человек с мягким взглядом и белоснежными манжетами и ждал меня.

И сейчас я узнаю, что он купил за сто двадцать рублей.

Я открыл дверь и зашёл в «Якорь». Зал был полон. Вдоль стен тянулись длинные столы, на них стояли сальные свечи, а за столами плотно сидели люди. Стучали кружки; у дальней стены бранились над костями. Я стоял у порога и оглядывался, пока ко мне не подлетел половой, здешний слуга при столах, в белой рубахе и с полотенцем через плечо.

— Вам кого, сударь?

— Меня ожидает Евграф Саввич.

— Как же, как же, — он согнулся и повёл рукой в глубину зала. — Пожалуйте наверх, в кабинете ожидают.

Кабинет — отдельная комната для чистой публики. Это слово я тоже знал по книгам прошлой жизни. Прятаться от общего зала за отдельной дверью во все времена любили одни и те же люди.

Два века спустя эта же привычка никуда не денется.

Я двинулся за половым, и тут меня окликнули.

— Вашбродь! Андрей Ильич!

За угловым столом сидели трое наших, с «Камчатки». Щербатого я узнал сразу, двух других помнил в лицо. Видел их на палубе. Им выдали отпускные, так что они были при деньгах. Перед ними стоял штоф и дымились миски с чем-то съестным. Щербатый матрос смотрел на меня весело и удивлённо, и в этом удивлении читался весь его немудрёный вопрос. Подлекаря, стало быть, наверх зовут, к барам.

Я кивнул им, а они мне. Половой уже поднимался по лестнице, и я пошёл следом, спиной чувствуя три взгляда до самой верхней ступени.

Как это назовут завтра на баке, я понял ещё на середине лестницы. Но поздно уже что-то менять, остаётся дальше идти.

На третьей ступени я замер. Тело помнило эту лестницу. Я вдруг поймал новое воспоминание своего предшественника. Тот же подъём, свеча полового впереди, хмель в голове и холодок под ложечкой. Прежний Вершинин здесь бывал и не раз. Ладони у меня вспотели. Я вытер их о сюртук и пошёл дальше. Хоть какая-то польза от прежнего хозяина тела.

Подобной реакцией он подсказывает мне дорогу.

Кабинет оказался невелик. Стол под белой скатертью был накрыт на двоих, в шандале горели свечи, у окна стояла конторка. Евграф Саввич поднялся мне навстречу. Я обратил внимание на его дыхание. Короткое, прерывистое. Ему явно тяжело давались резкие движения.

— Андрей Ильич, — он улыбался мягко, по-домашнему. — Радость-то какая. А я, признаться, гадал, придёте ли.

— Пришёл, Евграф Саввич.

— И славно, что пришли. Садитесь, голубчик. Отужинаем.

Я сел напротив и, пока он усаживался, быстро его осмотрел. Веки у Евграфа Саввича набрякли, кожа отдавала землистым цветом, а правая рука привычно легла на бок, чуть ниже рёбер. Сердце у него работало плохо. Я сразу это определил. В прошлой жизни я отправил бы его из этого кабинета прямиком в кардиологию. Здесь я молча положил себе на тарелку кусок пирога.

Он разлил вино по двум рюмкам, а свою отставил в сторону. К ней он за весь вечер так и не притронулся. Это я отметил про себя особо. Пить ему было нельзя, он про то знал.

— За знакомство, Андрей Ильич.

— Я на службе, Евграф Саввич. Прощения прошу.

— Экой вы строгий стали, — он с удовольствием покачал головой. — А ведь это славно, голубчик. Мне человек строгий и надобен. Пьяницу я бы и звать не стал.

Он принялся за еду, ел неторопливо, аккуратно, и говорил о пустяках. Про погоду и про кронштадтскую дороговизну. Про гостинец он вспомнил ровно тогда, когда я потянулся за квасом.

— Корзинку мою, сказывают, вы больным отдали. — Евграф Саввич поднял на меня глаза. — До последнего сухарика. Похвально, Андрей Ильич. Сердце у вас доброе.

Сказывают. Донесли уже, хотя это только с утра было. Я отметил это для себя и промолчал. Кто донёс, значения не имело, важно было, что доносят быстро.

— Вы ведь не корзинку обсуждать меня звали, Евграф Саввич.

— Не корзинку, — он легко согласился, отёр губы салфеткой и потянулся к конторке. — Дело у меня к вам маленькое. А допрежь дела поглядите вот на это, чтобы разговор наш шёл ровнее.

На скатерть передо мной лёг лист. Я развернул его к свече.

Писано было вкривь, спотыкливо, и руку эту я узнал. Той же рукой в моём сундучке была надписана тетрадка с лекарскими прописями.

«Я, нижеподписавшийся, подлекарь Андрей Ильин сын Вершинин, получил от подателя сего сто двадцать рублей ассигнациями.»

А ниже, тем же спотыкливым почерком, было написано главное.

«Обязуюсь доставлять означенному подателю уведомления о делах и лицах, кои укажет он сам, а буде не исполню, волен он взыскать с меня долг по всей строгости закона.»

Подпись. Июнь месяц сего года.

Я прочитал внимательно, не торопясь. Страшна была не расписка, страшен был второй абзац. Прежний Вершинин продал не долг, он продал себя в службу этому человеку.

Взыскать по всей строгости, это я сам для себя перевёл легко. Долговая яма. Про неё я тоже читал ещё в прошлой жизни. Несостоятельного должника сажали под замок, и сидел он там, покуда кредитор исправно платил за его прокорм. Кормовые деньги были невелики, и человек с достатком мог держать должника в яме годами. Евграф Саввич мог платить долго.

— Узнаёте руку? — ласково спросил он.

— Узнаю.

— Вот и славно. — Лист вернулся в конторку, и ключик повернулся дважды. — Стало быть, и толковать нам просто. Услуга моя маленькая, Андрей Ильич. Вы человек при лазарете, грамотный, глаза у вас на месте. Ведите себе тетрадочку. Что Василий Михайлович о Компании говорить изволит. Кто к нему с берега жалует и с чем. О чём господа офицеры в кают-компании толкуют, когда про колонии речь заходит. В портах к вам подойдут, скажут от меня поклон. Тетрадочку отдадите, новую заведёте.