Крысиный яд с лимоном: Волчья стая (СИ) - Ришелье Марьяша - Страница 14

— Нет, — признала я. — Это не нормальная семейка. Но «не нормальная» не равно «преступная».

— А что, если...

Он замолчал на полуслове и уставился в стену. Я знала этот взгляд. Он только что сложил какой-то пазл у себя в голове.

— Что? — спросила я.

— Что, если мальчик — не просто свидетель? Что, если он знает больше?

— О чем?

— Обо всем. О лесе. О тропинке. О поляне. О человеке в капюшоне. — Воронов снова сел за ноутбук и начал перематывать записи. — Смотри. Саша сказал: «Сюда можно дойти по тропинке от дома». Он знает тропинку. Он знает, куда она ведет. Он знает место, где нашли тела. Но он не говорит: «Я гулял и случайно нашел». Он говорит так, будто... будто ожидал там что-то найти.

— Он же играл в палеонтологов, — напомнила я. — Искал кости динозавров.

— В декабре? В мерзлой земле? Тань, динозавров ищут летом, в экспедициях, с кисточками и лопатками. А он копался в листве один, в ста метрах от дома. И нашел именно то место, где были закопаны семь тел.

— Думаешь, он знал, где копать?

— Не знаю. Но я хочу это выяснить.

Воронов снова включил запись. Голос диспетчера и голос Саши звучали в тишине офиса, как диалог из какого-то сюрреалистичного спектакля.

— Александр, ты один дома? — спрашивала диспетчер, явно пытаясь понять, есть ли рядом взрослые.

— Да. Папа в магазине, мама пишет книгу и просила не мешать. Но это важнее. Алло, вы записываете разговор?

— Да, записываем.

— Хорошо. Это может быть важно для полиции. Я слышал, что записи разговоров со службой спасения используют как доказательства в суде. Это правда?

Пауза. Я представила лицо диспетчера. Бедная женщина. Она готовилась услышать плачущего ребенка, а получила маленького адвоката.

— Да, Александр, это правда. Ты не боишься? Ты нашел тело, это может быть страшно.

— Нет. Я не боюсь. Мертвые не кусаются. Это папа так говорит.

Воронов снова остановил запись.

— «Мертвые не кусаются. Это папа так говорит». Ты это слышала?

— Слышала.

— И что ты думаешь?

Я не ответила. Потому что думала я много и сразу, и ни одна из моих мыслей мне не нравилась.

— Я хочу поговорить с ним, — сказала я наконец. — Завтра же. Без Льва. Без Таи. Только он и я.

— Думаешь, получится?

— Я попробую.

Я встала и подошла к окну. За окном был серый город, серое небо, серые улицы. Где-то там, в своем коттедже с розами и камерами, жил мальчик, который знал слово «трупное окоченение». Мальчик, который не боялся мертвецов. Мальчик, который называл отца папой, а сам смотрел на полицейских с таким видом, будто это они были гостями в его игре.

— Серёж, — сказала я, не оборачиваясь. — Помнишь, что ты сказал в первый день? Что Саша и Лев — это волчонок и волк. Что они конкурируют.

— Помню.

— Что, если это не просто конкуренция за внимание? Что, если это конкуренция за что-то другое?

— За что?

— За правду. За контроль. За право быть главным хищником в этом доме.

Воронов ничего не ответил. Но я слышала, как он снова включил запись — с самого начала.

— Здравствуйте. Меня зовут Александр Полянский, мне шесть лет...

Детский голос звучал в офисе, спокойный и уверенный. И в этом спокойствии мне слышалось что-то зловещее.

Дождь зарядил, когда мы вышли из участка. Мелкий, противный, декабрьский — не то снег, не то слякоть, а что-то среднее, от чего хочется залезть под плед и не вылезать до весны. Воронов накинул капюшон своей старой кожаной куртки, я раскрыла зонт, который тут же вывернуло ветром. Мы молча добежали до машины и захлопнули дверцы, отрезая себя от промозглой сырости.

Серёга завел двигатель, включил печку и несколько минут просто сидел, глядя на струйки воды, стекающие по лобовому стеклу. Дворники методично размазывали грязь, превращая мир за окном в абстрактную картину — пятна света от фонарей, черные силуэты деревьев, редкие фары встречных машин.

— Поехали, Тань. Отвезу тебя домой.

Он говорил устало. Так устало, как говорят люди, которые не спали двое суток и чей мозг продолжает крутить одни и те же мысли, даже когда тело уже сдается. Я пристегнулась и откинулась на сиденье, чувствуя, как напряжение дня наконец начинает отпускать, оседая в мышцах тупой болью.

Мы выехали на трассу. Воронов вел молча, одной рукой, второй потирая переносицу — ту самую, где у него красовался старый след от перелома. Я знала, что он сейчас скажет. Он всегда так делал: долго молчал, а потом выдавал то, что грызло его изнутри. Его «черный ящик», как я это называла.

— Знаешь, что меня во всем этом смущает? — начал он наконец, когда мы застряли на светофоре.

Я не ответила, просто ждала. Он не нуждался в репликах.

— Что я по-прежнему уверен: Лев — убийца. — Он повернулся ко мне, и в свете уличного фонаря его лицо выглядело изможденным и одновременно каким-то... голодным. Голодным до правды, до разгадки, до того самого кусочка пазла, который все объяснит. — Вот здесь, — он постучал пальцем по своему виску, — я знаю. Зверь. Хищник. Это он. Все эти его шуточки, его наглость, его тридцать сантиметров невиновности — это же спектакль. Это игра. Он играет с нами, как кошка с мышами, и получает удовольствие.

— А здесь? — я коснулась пальцами его плеча, того места, где обычно бьется сердце.

— А здесь — алиби. — Он ударил ладонью по рулю. — Тридцать пять камер. Ни одного пропущенного часа. Ни одной ночи, когда он выходил из дома. Ни одного доказательства. И от этого еще хуже, Тань. Потому что я чувствую — это он. Но я ничего не могу сделать.

Светофор переключился, машина тронулась. Я молчала. Профессиональная привычка: не спорить с пациентом, когда он выговаривается. Даже если этот пациент — твой напарник.

— А его сын, — продолжал Воронов, — это вообще отдельная песня. — Он горько усмехнулся. — Знаешь, я сегодня переслушивал запись. Ту, из службы спасения. Раз десять переслушивал. И знаешь, что я слышу?

— Что?

— Тодда Банди.

Я удивленно подняла брови. Серёга редко использовал такие сравнения — он не был фанатом тру-крайма, предпочитая реальные дела теориям о маньяках.

— В смысле?

— В смысле, — он сбросил скорость, пропуская пешехода, перебегавшего дорогу в неположенном месте, — обаятельный. Наглый. Умный. Спокойно стоящий над трупом проститутки. И улыбается полицейским. В шесть лет, Тань! — Он на секунду оторвал взгляд от дороги и посмотрел на меня. — В шесть лет ребенок стоит над разлагающимся телом, улыбается и говорит: «Мои отпечатки — случайность, вы учтите это для протокола». Это нормально?

— Мы уже говорили об этом.

— Мы говорили о диссоциации, о защитной реакции, о высоком интеллекте. Но я тебе скажу как опер, а не как психиатр. — Он снова уставился на дорогу. — Когда человек улыбается над трупом — с ним что-то не так. Неважно, шесть ему лет или шестьдесят. И когда шестилетка рассуждает о трупном окоченении как о погоде за окном — с ним что-то не так. И когда он конкурирует с отцом, который, по нашему общему мнению, хищник и возможный маньяк... — он сделал паузу, —...с ним что-то очень сильно не так.

Я не спорила. Потому что думала примерно то же самое. Просто не хотела произносить вслух.

— Ты думаешь, Саша что-то видел? — спросила я.

— Я думаю, он что-то знает. — Воронов въехал в мой двор и заглушил двигатель. — Он играет на этой поляне. Ты сама видела — тропинка утоптана детскими шагами. Он там часто бывает. Он нашел тело — и не удивился. Он позвонил в полицию так, будто делал это сотню раз. Он знает лес лучше нас всех. И он улыбается.

— Думаешь, он видел, как убивают?

— Не знаю, — Воронов откинулся на подголовник и закрыл глаза. — Может, видел. Может, не видел, но догадался. Может, отец ему что-то рассказывал — в порядке «воспитания мужчины». А может...

— Может — что?

— Может, это не отец его чему-то учит, а наоборот, — он открыл глаза и посмотрел на меня с той мрачной цепкостью, от которой у меня всегда бежали мурашки по спине. — Может, это Саша что-то знает об отце. Что-то такое, что Лев хочет скрыть. И поэтому они конкурируют. Поэтому Саша так гордится, когда находит тело. Он не просто нашел труп — он нашел козырь. Он нашел то, что делает его главным в этой игре.