Год 1994-й. Крах Гегемона (СИ) - Маркова Юлия Викторовна - Страница 14

Собственно, во всем, что касается деятельности господина Серегина, не может быть никакого пафоса — только идея. Ясная, отлично сформулированная идея, поражающая своей простотой и в то же время величием. Идея того добра, которое с кулаками, а еще справедливости и милосердия. С добрыми тут поступают по доброму, а со злыми — по злому. Император Галактики тоже ненавидит таких людей, как господин Бурлаков и господин Грачев, но он не пишет о них разоблачительных статей, его справедливость имеет прямое действие. Сначала он приводит к власти в государстве правильных людей, а уже те расправляются с мерзавцами со всей возможной решительностью. В числе прочего, мне показали сцену, когда майор госбезопасности, суровый, будто опричник Ивана Грозного, зачитывает господину Бурлакову постановление об аресте, и тот прямо на месте лишается чувств от страха перед возмездием за содеянное.

Конечно, о многом еще предстоит размышлять… Меня совсем не радует тот факт, что в не слишком отдаленном будущем все станет не совсем так, как мечталось. Там, на земле, в моей стране, люди продолжают отчаянно грезить о «развитом капитализме», который, надо лишь немного потерпеть, наступит после того, как будут устранены все негативные явления переходного периода. Теперь я знаю, что все гораздо сложней… Господин Серегин считает тот самый «развитой капитализм» абсолютной мерзостью, ведущей человечество к развоплощению и гибели, тому самому «концу истории», о котором писал Френсис Фукуяма. Какой может быть конец истории, говорит он, если предназначение человечества заключается в том, чтобы взметнуть цивилизацию к звездам? И за примерами далеко ходить не надо — вот вам Американский Корпоративный Директорат, существовавший в том мире, где Рузвельт умер молодым, и Америка вышла из Великой Депрессии через военный переворот в пользу крупного капитала. Ничего счастливого в той системе не было: тонкая пленка роскоши поверх наслоений бедности и нищеты, удерживаемая от социального взрыва полицейской диктатурой.

Однако отрицает он и марксистский коммунизм, который нам в качестве будущего рисовали товарищи Ефремов и Стругацкие, называя его утопической казарменной мерзостью. Мол, точно так же было устроено сатанинское Царство Света демона Люци (в миру Великого Пророка Иеремии Джонсона), но никаким всеобщим счастьем там даже не пахло, а был один лишь неизбывный ужас и кошмар. При этом неэффективность государственной собственности он считает мифом. При Сталине с подпоркой из артелей промкооперации и кустарей-одиночек она была вполне эффективна, и только после тотального огосударствления всего и вся при Хрущеве утратила потенциал.

Идеалом он считает смешанную систему, когда государственная собственность существует там, где это необходимо, а частная — там, где уместно. Мол, было в мирах будущего такое белорусское экономическое чудо, которое при наложении на российский масштаб должно дать невиданное могущество и процветание. При выборе из двух крайностей идти надо золотой серединой, как между Сциллой и Харибдой. И только если на Россию напал внешний враг, господин Серегин откладывает в сторону измерительные инструменты и берется за меч — и тогда летят кровавые клочья во все стороны и раздается заунывный вой погибающих иноземных завоевателей. Это занятие он любит больше всего, да только вот спасать нас по большей части нужно от самих себя.

Но как, как донести до наших людей то, что стало известно мне? Есть ли надежный способ изменить сознание народа, чтобы перестал он ожидать счастья там, где его нет, и не может быть, а принялся строить будущее собственными руками? Какую же тяжелую задачу предстоит решить Серегину… Но у него получится, не может не получиться, ведь он всегда все тщательно измеряет, и лишь потом вскрывает нарывы с хирургической точностью. Увлекательно будет смотреть на этот процесс. Впрочем, почему только смотреть? Я готов сделать все, что в моих силах! А потом, когда придет спокойствие, и наш мир будет обустроен и направлен на верный путь, я, пожалуй, смогу посвятить себя любимому делу — написанию сказок для детей. Вот только кажется мне, будут теперь эти сказки уже совсем другими… не теми, какие я написал бы, оставшись в живых, но не испытав этого приключения.

Трудно описать мое состояние в тот момент, когда я выходил из гипнопедического кабинета. Но я попробую. Если вкратце и образно, то получается следующее: если раньше жизнь в целом представлялась мне довольно простой арифметической задачей, то теперь она приобрела вид иррационального уравнения с несколькими неизвестными. Это что касается восприятия действительности в моем времени. При этом я словно бы прожил какую-то дополнительную жизнь, где, упав однажды в самый низ Мироздания, поднимался вместе с Серегиным и его прибавляющимся окружением вверх по мирам. Удивительное дело: теперь я ощущал в себе какую-то небывалую отвагу, совсем не похожую на безрассудство — скорее, это было похоже на обладание некой защитой, и в то же время стимулом. Все мое существо жаждало деятельности. И… знаний! Я понял, что, чем больше мне становится известно, тем больше информации хочется еще получить. Малейшие детали, подробности… Журналистская привычка? Вряд ли дело в этом. Склонен полагать, что такое желание возникает у большинства попавших под влияние императора Галактики. Однако что-то подсказывало, что мне дали ровно столько, сколько было сейчас необходимо. При этом беспримерно много.

Я старался сосредоточиться на мыслях о собственном мире: голова шла кругом, стоило только вообразить, как велико влияние Серегина в Мироздании, как много в этом Мироздании разнообразных миров и так называемых «последовательностей». А необычные расы, каких нет на Земле? Вон, идет по коридору одна из таких… И я уже не таращусь на нее как на диковинку — знаю, что это сибха. Все представительницы этого народа похожи на только начинающих взрослеть девочек. И она мне улыбается… Сибхи всегда всем улыбаются, потому что они милы, добры и жизнерадостны, а обидеть эту женщину-ребенка считается самым мерзким поступком, какой только может совершить человек.

Сибха прошла мимо, и только потом я осознал, что на моем лице тоже играет улыбка. И мне долго не удавалось сделать серьезное лицо. Радость переполняла меня. Я остановился и прикрыл глаза. В этот момент я остро переживал свое… везение, что ли, хотя, как я теперь догадываюсь, в империи Серегина нет понятия случайности. Он сказал, что спасти меня ему повелел сам Бог, а с ним не спорят. Как бы там ни было, а отныне мне уже не придется умереть молодым… Более того — передо мной открываются широкие перспективы. Ведь я уже все понял о себе — понял и сделал выводы.

И я решительно зашагал вперед, чтобы вновь встретиться с ним, императором Галактики, ставшим вдруг таким понятным и близким, что казался мне теперь почти что старшим братом. Братом, который никогда не предаст, поможет, поддержит, наставит и даст добрый совет. Мне запомнилась его фраза, что использовать можно туалетную бумагу, а с людьми нужно работать. Сотрудничество с таким человеком — это лучшее, что могло случиться в моей жизни.

18 октября 1994 года, 13:45 мск. Москва, улица 1905 года, дом 7с1, 7-й этаж, редакция газеты «Московский комсомолец»

В родной редакции Дмитрий Холодов, уже сутки как «покойный», появился как ни в чем не бывало: вошел в парадное, поднялся на лифте на седьмой этаж, и оказался в родной атмосфере. Все было как обычно, но не совсем. После суток, проведенных на борту галактического линкора, местная обстановка выглядела предельно отсталой, затхлой и провинциальной, а коллеги по журналистскому ремеслу казались людьми, разменивающими жизнь на тлен и суету.

Осмотревшись, Холодов сделал лицо человека, знающего очень большую тайну, и решительно направился в сторону кабинет шефа.

— Павел Николаевич у себя? — спросил он у секретарши. — У меня к нему очень важное дело…

Та, не глядя, сняла трубку внутреннего телефона, отщелкала наманикюренными пальцами короткий двузначный номер и грудным голосом произнесла: