Патриот. Смута. Том 15 (СИ) - Колдаев Евгений Андреевич - Страница 5

— Здравствуй, господарь, Удачная охота. — Он покосился на едущего невдалеке, под присмотром Пантелея и еще нескольких бойцов, Жигмонта.

— Удачная, собрат мой. — Улыбнулся я в ответ. — Как у тебя здесь? Все ли спокойно.

Лицо его исказила недовольная гримаса.

— И да и нет, господарь.

— Что? Послы докучают?

— Они самые. Ты отлично осведомлен.

— А чего хорошего?

— Да чего. Окрестности вроде… — Он кашлянул. — Вроде очищаем. Шляхту за Днепр выдавливаем и дальше к Смоленску. Их фуражиров побили несколько отрядов. Казаков повешали сотни три наверное, побили. Хотя…– Лицо его скривилось. — Судя по тому, что служилые наши говорят. Казаками их назвать очень сложно. Сущие лиходеи. Грабили, убивали. В деревнях стояли и жрали все, как саранча. Сгонят всех местных в одну избу. Сами остальные займут. Вот десяток, два сидят и жрут на деревеньку. Баб портят, мужиков, коих и так тут раз два да обчелся, побивают. Народ стонет, с голода пухнет, а они жрут… Паразиты.

Он тряхнул кулаком. На лице читались злость и негодование.

— Но мы их, того. Если кто повинен, особо не думая. Либо порубать, пострелять… Либо в петлю. Чтобы всякая тварь землю нашу не поганила больше.

Я кивнул, а Тренко продолжал.

— К Ельне я, не серчай господарь за самоуправство… К Ельне я фрягов направил полтысячи. Доложили вчера, что шляхту выбили. Там гарнизон совсем малый стоял. Удрали они. Еще на север. Ветлицкий Стан. Тоже за нами теперь. Как ты велел… Велел, так стараюсь рязанцев тут пока ставить. Полусотники и сотники их чтобы землю прикрывали.

— А что паны?

— Да что… Бегут к Смоленску. Нас — то больше. Мы давим. Собраться они воедино могут только там. — Он перекрестился. — А там, как бог пошлет и как ты решишь. Как пойдем их бить, то значит и время пришло. Войско готовится. Пехоту — то я не отправляю никуда, в основном. Кроме пеших рязанцев. Пикинеры вон тренируются. Аркебузиры, мушкетеры… Француз наш и голландцы и фряги конные, кто пожелал, учат. Муштра.

— А что послы — то? — Перешел я к самому важному.

Лицо Тренко стало недовольным. Скривился собрат мой, словно лимон съел.

— Дорогостайский по два раза на дню требует с тобой говорить. Бояре к ним в слободу ходят постоянно, дела какие-то ведут, говорят, решают. Я не препятствую. Послы все же. Раз тебя нет, то с кем им еще говорить — то? С боярами. Как иначе то. Ну и рыцарь этот… Рыцарь все с охраной нашей шатается, прогуливается, требует…

Рыцари шляются по военному лагерю. Что за черт?

— Что за рыцарь? — Я вскинул бровь. Ситуация меня насторожила, но в целом все ожидаемо. Если пришло посольство, то чем дольше их морозить, тем больше они будут нервничать, напирать и испытывать чувство страха. Почему? Если вас не ведут к тому, к кому вы прибыли, значит что-то не так, и вероятно ваше посольство хотят в лучшем случае выдворить как нежелательное, а в худшем, ночью перерезать. Как вариант.

Смута — дело неприятное. Тут каждый сам за себя может оказаться, и если воевода в лице Тренко мог быть весьма обходительным. В отсутствии меня, как вариант. То вот бояре или какие-то еще полковники, имея личную вражду и вопросы, вполне могли что-то недоброе затеять.

Вопрос, имели ли эти люди некое недовольство конкретно к явившимся.

Тренко вздохнул тяжело, помялся, но собрался и выдал:

— Да, с Дорогостайским, маршалком Литвы, прибыли и шляхтичи, ну… Свита выходит. И этот… Прямо немец.

— И чего он?

— Да чего. Посол же. Мы их всех в слободу отдельно поселили. Не приведи чего. Народ — то на них дюже злой. Дорогостайский ко двору требует, как и говорил два раза на дню. Я уже к нему бояр посылал, чтобы говорили о их возвышенном, благородном. Я-то. — Он невесело хмыкнул… — Я — то милостию твой воеводой стал, а в эти все игры их высокие не лезу и даже не думаю. Войском руководить, хорошо. Снабжение там, городки отбить, ляха выбить, сотнями распорядиться, кого и куда. Это я кое-как. А вот с боярами. Пока твое слово крепко, слушают меня. Господарь. Но разные мы. Я не ровня им.

— Тренко Чернов. Ты… Ты в некоторой степени лучше них. — Я хлопнул его по плечу чуть перевесившись в седле, чтобы дотянуться. — Ты не из них и поэтому сложно им с тобой. Да, понимаю, ненависть некая есть. Смута кончится, сложнее будет. Но там… Решим там. Смута многое спишет, и после нее многое по иному будет. Оно уже по иному становится. А рыцарь. Чего он шатается?

— Да… Я к нему приставил людей. Но он то с одним боярином поговорит, то с другим. Даже выходил несколько раз из слободы. Ну и слуга его этот…

Слуга значит.

— А что слуга?

— Да понимаешь какое дело? Неприметный такой парень, никчемный. У нас таких дурачками кличут, убогими. Даже жалко его, что такому служит. Приказы этого рыцаря все выполнять пытается, стоит бубнит что-то, добивается. А иногда на крышу залезет и там от него прячется. А спит на сеновале. Они-то все по домам, а он значит…

— Покажешь слугу. — Я задумался. Убогий, в услужении у рыцаря иезуита, да такой, что его в посольство взяли. Тут одно из двух. Либо очень толковый человек, верный и актер хороший, либо, что тоже может быть, человек заслуженный. Может сын какого-то важного вельможи. Или скажем, отец спас этого рыцаря ну и пообещал тот за сыном приглядеть. А тот ни рыба ни мясо. Всякое бывает. Рыцари тоже люди, но глянуть надо.

— Да чего его показывать. Мы его пускать стали. Наши — то убого не забидят. — Тренко улыбнулся. — Хоть и не русский. Он и стирает все, и за провизией ходит и письма гневные от Дорогостайского передает. Стрельцы его даже как-то рыбу ловить решили научить.

Хм. Широка душа русского человека. Но, как бы боком не вышло все это.

— И чего?.. — Удивился я. — Выучили?

— Да не. В реку свалился. Говорю же, дурной он. Совсем. Жалко, что при рыцаре. Его бы на землю посадить, да работу попроще дать, да бабу какую. И осел бы. — Тренко явно сочувствовал этому странному слуге. — Или при монастыре. А на службе. Драка будет, бой, так его же первым и прибьют по дурости.

Ох и не нравился мне этот слуга. По рассказу чудной какой-то. Но в доверие втерся мастерски.

— А что рыцарь? — С чего начал расспрос, тем думал его и заканчивать.

— Да чего. Коня своего выезжать не дал никому. Приходится с ним четверых бойцов утром и вечером отправлять. Ну и жалуются люди. Говорят мол…– Тренко кашлянул. — Пока едет, смотрит по сторонам, все примечает.

Понятно.

— Ты, господарь, не серчай на меня. — Он плечами пожал. — Я во всем этом человек не сведущий. Говорю. Если чего по военной части… Да и на Филко если что опереться. Раньше — то еще и на Григория и людей верных. А сейчас… — Вздохнул. — Тяжко в этой всей политике. Будто не воюем, а… А даже не знаю что.

— Ладно, Тренко. Все хорошо будет, я вернулся. Сейчас перейму бразды правления. — Глаза прищурил, задал последний, интересующий меня вопрос. — Что Григорий?

— Да письмо пару дней пришло. Ты же когда это… Когда уходил, там про самозванца было. Про Персию. Про Турчину. — Он перекрестился. — Ох и не думал я что в такие страны, где народ поганый живет… Иноверный… Лезть придется.

— Иноверный, это точно. Поганый… Это ты зря. — Проговорил я спокойно. — Народ везде он, конечно, разный. Ладно. Что в письме?

— Там отчеты, господарь. Бумаг много. Я не понял ничего.

Ох, понятно, что ничего не понятно.

— Едем.

Где-то около часа ушло у нас на то, чтобы полутысяча преодолела оставшееся расстояние. Въехала по центральной улице в сам Дорогобуж быстро и решительно. Ну и двинулась в терем воеводы. Здесь дома как раз под нас и были освобождены. Примерно каждый пятый в крепости занимался сейчас охранным гарнизоном, а остальные были приготовлены для проживания самой ближайшей, самой заслуженной и вернувшейся с задания, полутысячи.

Сам я в тереме расположиться думал. Ну и короля туда же пристроил. В одну из небольших гостевых комнат второго этажа. Поставил охрану, наладил караулы, чтобы все чин по чину и полный контроль. Как за самим подворьем, так и за теремом.