Патриот. Смута. Том 15 (СИ) - Колдаев Евгений Андреевич - Страница 24

— А если к нам перейдет часть? — Я в целом ждал такого поворота событий.

— Ох, господарь. Как бы мы… Как бы мы горя не хлебнули. Им жесткая рука нужна, ой жесткая. Чтобы плетью бить и порядок наставлять. Иначе… Иначе вольницу дикую не выбьешь. Мы — то… Мы — то по большей части из московитов. Для нас царь не пустое место. А у них что? Король их, это кто?

— Все понимаю, Иван Мартынович. Все понимаю. Ты как люди твои вернутся. Доложи.

— Само собой, господарь. — Он поклонился. Я показал ему, что можно садиться, что закончен разговор. И казак шлепнулся обратно, резко и уверенно.

А я уставился на Трубецкого, который смотрел на меня и головой качал. Не ладно было что-то. Поговорить нужно с ним один на один.

После военного совета я оставил Трубецкого на пару слов.

За окном припекало летнее солнце, размаривало и эдаким образом принуждало к отдыху. Войско мое позволило себе несколько дней восстанавливаться после марша. Но, конечно же никто не забывал о дозорной службе. К тому же французы Пьера Делавиля и рязанцы большей частью своей, сейчас зачищали добрую часть Смоленщины, постепенно выдавливая из нее шляхту и распоясавшихся казаков. А то и попросту голытьбу.

Это движение, что и понятно, вызывало исключительно положительный отклик от местного населения.

Партизанившие до этого люди Ивана Зубова, верные ему лично и подчиняющиеся больше по наитию, благодарили за помощь и вливались в ряд войска. Было их немного, но служили они верой и правдой. Показывали короткие пути, обводили топкие и непролазные места. Работали не жалея себя.

Все же за их малую Родину сейчас шел бой.

Ну а основные силы готовились к рывку и решительному удару. Правда был шанс на то, что удар совершать и не нужно будет. Вчерашние противники вполне могли стать нейтральными, занятыми своими внутренними дрязгами, шляхтичами. И, в какой-то мере, даже возможно союзниками. Все зависело от того, как дела пойдут у них. А я очень надеялся, что пойдут они плохо для Речи Посполитой и хорошо для Сапег.

Трубецкой сидел угрюмый, смотрел в стол. Я дождался пока все, кроме моих телохранителей, вышли.

— Ну что, Дмитрий Тимофеевич, ты не весел?

Он тяжело вздохнул, взглянул на меня.

— Господарь. — Начал тихо. — Я вот все смотрю, думаю, мыслю… И чем дальше, тем страшнее становится.

— Отчего? — Бровь моя поползла вверх.

— Ляхи тебя колдуном зовут и… Ты прости, господарь, но есть в этом какая-то сомнительная…– Он замолк, слово подобрать не смог.

— Истина? — Я пожал плечами. — Господь дает. Видимо господу нужно, чтобы Россия воссияла и двинулась в царство божие.

— Хорошо бы так. Но я все это не потому, что не верю тебе… Не приведи бог… — Он креститься начал видимо осознав, что уж больно много своей одной фразой выдал. — Я это все к чему…

— Ты не криви душой, говори как есть, полковник мой и воевода. Мы с тобой давно идем рука об руку. Цели у нас общие, вроде как.

— Тут вот и основная беда мне видится, господарь. — Он тяжело вздохнул. — Казаков ты привечаешь, дворян за один стол с боярами сажаешь, а это… Это не всем любо. Мне то, да! — Он даже голос повысил, заговорил быстро, давая понять, что в число обозначенных лиц он конечно не входит, но опасается, это да. — Тут дело какое. Пока Смута, пока ляхи и шведы наседают, ты… Ты спаситель наш. Человек невероятный. Но… но боюсь я, что не так оно будет.

— Отчего так думаешь?

В целом я тоже понимал, что как только Земский Собор меня выберет, сразу начнутся вопросы разные. Дележка власти, привилегий, формирование новых «кремлевских башен». И грызться они будут, как это свойственно человеческой натуре, крепко. Сейчас всех их держит в узде только два фактора. Первый — мой сложившийся авторитет. И это очень важно, я его формировал, говоря каждому бойцу зачем и почему мы все жертвуем собой и делаем что-то. Рядовые воины вряд ли даже помыслят о чем-то недобром по отношению ко мне. А вот бояре, полковники, новая элита, эти могут.

Так что Трубецкой толково говорит все.

— Думаю… — Дмитрий Тимофеевич тоже не торопился говорить, слова подбирал, задумчив был. — Думаю, потому что не угодить всем. Дворянство хочет, чтобы люди при земле всегда были и при мужиках. Как служить, если с земли кормиться никак нельзя? Как воевать? Как защищать границы? Деньги откуда на снаряжение? Ты волею своей все людям выдал, но это пока. Это они ценят и помнят, но пока. — Он вздохнул. — А что через год, два, три будет?

— Изменения будут. — Пристально уставился на него. — Так, как до Смуты было, никогда не будет больше.

— А как конфликты решать? Дворянам земля нужна, а казакам свобода. Разные мы. Тут еще бояре. — Он криво улыбнулся. — Я тоже один… Один из этих, бояр родовитых, никуда не денешься. И часть моя и есть, рода моего не пятнаю. И тоже мы все свое хотим. И землю хотим и привилегии.

— Ты это все к чему, собрат мой?

Я все пытался понять, отчего он говорит про все эти вещи именно сейчас. Почувствовал, что победа над Речью Посполитой вот вот назреет и понял, нужно меня предостеречь. Или направить мысли в определенное русло.

У меня был кое какой план на этот счет. Он вряд ли понравится всем, но некий смысл и толк в нем будет.

Самое важное, что Смута показала, местнические книги ничего не стоят. В реальной, известной мне истории, их смог уничтожить только второй Романов, Алексей Михайлович. И то ближе к концу своей жизни. А сама система еще просуществовала в умах долгие годы. А мне надо сейчас, на горячую руку. Причем не так важно, что лишаю я многих привилегий и от родовой памяти требую отказаться. От заслуг. Нет. Предки наши не идиоты были когда ее придумывали. Уважение древним родам, дело в целом — то толковое. Но, но! Без социальных лифтов все государственное управление развалится очень быстро. Не устоит оно под напором активно развивающегося запада. А мне надо, чтобы мы развивались даже быстрее. И есть к этому некоторые перспективы, весьма недвусмысленные.

Так почему система местничества минус?

Все просто, почти каждый род знатный запятнал себя во время Смуты, а значит варианта два — либо этот фактор вообще не учитывать. Как примерно и было в семнадцатом веке на Руси. Либо провести реформы. И это мой вариант.

— Дмитрий Тимофеевич. — Я смотрел на него, молчащего и смотрящего в стол задумчиво. — Так ты к чему это все?

Он засопел. Чувствовалось, что сам не рад тому, что остался и что говорит со мной один на один. Вздохнул раз, второй, и выдал наконец:

— Я, господарь это все к тому, что выбирать стороны придется. Союзников выбирать. И мы — то при тебе все, как один, верные. Ну… Ну я так мыслю, что все как один, не подозреваю никого. Только помимо нас же еще люди есть. И выходит так, что за землю, за привилегии стоять крепко будут. Те же монастыри, крестьяне, холопы. — Он явно сбился опять с мысли, чуть помолчал и выдал. — Земля — то кому будет, спросить хочу. Земля и люди на ней?

Ага, вот ты и подвел.

— Земли у нас много. И не только у Москвы она. Есть та, что как раз под казаками. У Дона и Воронежа. На черте Белгородской.

Трубецкой замотал головой.

— Ох, господарь… Тебе виднее, но там же каждые год, два татарва идет. Сколько бед, сколько мучений. Столько смертей. Натерпелся люд. Не пойдут туда просто так.

— Понимаю. Но и взять всех людей и просто так посадить на землю. Где родился, там и сгодился, тоже дело не верное. — Я наконец-то выдал идею о том, что крепостного права хочу избежать в его самом тяжком и губительном для развития страны проявлении. Руку поднял, увидел, что Трубецкой свои аргументы готовит. — Ты послушай, князь. Знаю я, что беда большая. Знаю, что многие служилые люди на Дон как раз и бегут от обнищания. А в чем оно? Так тоже понимаю. Земля есть, а людей нет. Служилый повинность перед царством несет, перед Русью. Защищает ее, Родину свою. А домой возвращается, и что?

В глазах Дмитрия Тимофеевича увидел я тот же вопрос.