Криминалист 12 (СИ) - Тыналин Алим - Страница 42

Я подождал минуту, потом еще одну, посмотрел на часы и пошел искать рацию, чтобы доложить Томпсону.

Врач приехал в четверть первого, из больницы в Марионе.

Осмотр он делал в машине скорой помощи, стоявшей у сушильных сараев, при свете плафона и лампы на аккумуляторе.

Заключение получилось такое. Переломов нет. Правая скула и глазница сильно ушиблены, глаз затек полностью.

На спине и по ребрам множественные гематомы, поставленные, судя по форме, не кулаком, а чем-то плоским и узким. Три ногтя на левой руке отсутствуют. Обезвоживание и переохлаждение второй степени, человека трое суток держали на бетонном полу без обуви.

— Он трое суток не пил? — спросил я.

— Пил, — сказал врач. — Немного и не всегда. Так делают нарочно. Обезвоженный человек хуже соображает и легче ломается.

Кастелло сидел на носилках, завернутый в два одеяла, с кружкой сладкого чая в обеих руках. Пальцы у него дрожали, он придерживал кружку двумя ладонями, как ребенок.

Я сел напротив на откидное сиденье и минут пять просто молчал.

Я делал это сознательно. Человек в таком состоянии сам начинает говорить, если его не торопить, то, что он скажет первым, обычно и есть главное.

— Они бы меня сожгли заживо, — сказал Кастелло.

— Канистра стояла у котельной, — подтвердил я. — Я ее видел.

— Я слышал, как они об этом говорили. — Он глотнул чаю. — Час назад. Один сказал, что бумаги надо сжечь вместе со мной, чтобы никто не разобрался, что там было.

— Мистер Кастелло, — сказал я. — Я обязан кое-что произнести вслух, прежде чем вы скажете еще хоть слово.

Я достал карточку и зачитал ему права по тексту, включая право на адвоката и право молчать. С апреля шестьдесят шестого года это делается всегда и без исключений, а с человеком, который может стать свидетелем обвинения, тем более. Любая небрежность на этом этапе через год развалит дело в суде.

— Вы поняли ваши права?

— Понял.

— Вы желаете говорить со мной сейчас или дождетесь адвоката?

Кастелло усмехнулся разбитыми губами.

— Мой адвокат, — сказал он, — работает на Фрэнка Такера. Он приезжал ко мне в Марион в марте. Знаете, что он мне советовал? Терпеть и молчать, потому что организация обо мне позаботится.

Он поставил кружку на колено.

— Организация обо мне позаботилась. Я хочу поговорить об этом с вами, сейчас же.

Я записал этот отказ дословно и попросил его расписаться. Он расписался левой рукой, потому что правая не сгибалась.

Разговор мы вели два часа.

Не на лесопилке, там работали фотограф и коронер, слишком шумно. Мы перебрались в машину шерифа, потом, к двум ночи, во временное помещение в Карбондейле. Комната в здании федерального суда, стол, четыре стула и магнитофон на катушках, взятый из представительства.

Присутствовали я и Прайс. Все записи я делал на магнитофон, параллельно писал на бумагу.

Первый час Кастелло рассказывал про побег, его рассказ сошелся с тем, что я нашел в камере, вплоть до мелочей.

Панель ему обещали еще в феврале. Инструкция передавалась устно, через человека, работавшего в хозяйственной части.

Сдвинуть блок вбок, а не на себя, пролезть в нишу и дальше не двигаться, пока не позовут. Он не знал про болты, пленку и решетку в трубе. Ему сказали дату и что все будет открыто, так все действительно и оказалось.

— Я думал, меня вытаскивают, — сказал он. — Три месяца так думал. Знаете, о чем я думал в трубе, когда полз на четвереньках по воде? Я думал, что Фрэнк меня не бросил.

— Когда вы все поняли?

— В кузове, — ответил Кастелло. — Мне связали руки, а я спросил, зачем. Мне ответили так надо, потерпи. Тогда я еще не понял, только начал подозревать. Понял утром, когда меня посадили на пол и первый вопрос оказался не как ты, а что ты сказал федералам.

Второй час беседы уже про Такера. Кастелло говорил охотно и подробно, потому что месть развязывает язык лучше любой сделки.

Он назвал шесть фамилий, четыре адреса, две конторы и один банк в Уилмингтоне, штат Делавэр. Назвал схему расчетов, наличные поступают в транспортную контору как выручка за перевозки, оформляются накладными на несуществующие рейсы, а дальше уходят на счета трех подставных фирм.

Я записывал и не перебивал.

Перебил только один раз, когда он сказал вещь, ради которой я и сидел там в три часа ночи.

— Фрэнк не сам это придумал, — сказал Кастелло. — Ни Марион, ни то нападение на вас под Вашингтоном.

Я поднял голову.

— Про это расскажите подробнее.

— Про Вашингтон я знаю то, что мне рассказывал Фрэнк, когда пришел заказ. — Кастелло помолчал. — Он тогда был доволен. Он сказал, что это работа, за которую платят вдвое против обычного, причем вперед.

— Как он получил это задание? Он видел заказчика?

— Ни разу.

Я отложил ручку и выключил магнитофон.

— Мистер Кастелло, теперь слушайте меня внимательно. Мне нужно все, что вы помните про этого человека. Не то, что вы про него думаете, а то, что вы слышали от Такера. Дословно, если можете.

Кастелло смотрел в стол секунд двадцать.

— Связь, — сказал он наконец. — Начну со связи, потому что Фрэнк на нее ругался.

— Почему?

— Потому что неудобно. — Кастелло поднял здоровую руку. — Обычно как? Есть человек, ты ему звонишь, вы встречаетесь в ресторане и договариваетесь. Тут нет никаких встреч. Никогда. Заказчик выходит на связь сам, всегда одинаково.

— Опишите порядок.

— Сначала приходит открытка, — сказал Кастелло. — Обычная почтовая открытка, с видом. На адрес транспортной конторы, не на дом. Текст на ней короткий и никакой, вроде поздравления с чем-нибудь. Важно другое, на открытке всегда стоит время. День и час. Написано так, будто это дата отправления или еще что-нибудь безобидное.

— И что происходит в это время?

— В это время Фрэнк должен стоять у телефона-автомата. У определенного, они менялись по очереди, четыре или пять точек, все на Делавэр-авеню, в двух кварталах от конторы. Точно в назначенную минуту автомат звонит.

Я записал слово «открытка» и обвел рамкой.

— Разговор длинный?

— Полторы минуты, — сказал Кастелло. — Фрэнк говорил никогда не дольше двух. Заказчик диктует задачу, называет сумму и вешает трубку. Никаких обсуждений или торгов. Фрэнк один раз попробовал поспорить о цене, ему просто дали отбой. А через день пришла новая открытка, сумма оказалась та же самая, ни цента больше.

— Как передавали деньги?

— Наличными, в двух заходах. Половина до, половина после. Приносит курьер, каждый раз другой, всегда мальчишка лет шестнадцати, всегда такой, который сам ничего не знает.

— Голос? Такер описывал голос?

Кастелло кивнул.

— Он говорил, что этот человек разговаривает как диктор.

— В каком смысле?

— В прямом. — Кастелло поискал слово. — Никакого акцента. Ни южного, ни бостонского, ни нашего филадельфийского. Ровный, спокойный, слова выговаривает полностью. Фрэнк говорил, так говорят на радио и в кино, а живые люди так не говорят. Еще он говорил, что этот человек ни разу не выругался и ни разу не повысил голос.

Я быстро писал уже в свой блокнот.

— Дальше.

— А потом уже просто цифры. — Кастелло посмотрел на меня. — Вот это Фрэнку не нравилось больше всего. Заказчик всегда называл время с точностью до минуты. Не просто вечером, а в двадцать один сорок. И расстояния он называет точно. Еще требует отчет, сколько людей, машин, во сколько вышли и закончили.

— Отчет кому?

— Ему же, следующим звонком. Фрэнк злился и говорил, что чувствует себя сержантом на докладе.

Я отложил ручку и посмотрел на Прайса. Тот смотрел на меня.

— Как называет себя заказчик?

Кастелло помолчал.

— Никак, — сказал он. — Имени нет. Фрэнк называл его между своими одной буквой.

— Какой?

— Д.

Я записал букву и подчеркнул дважды.

— Просто буква?