Криминалист 12 (СИ) - Тыналин Алим - Страница 2

— Это уже годится, — сказал Ленц. — Изложите письменно, с датами. Ваш рапорт как агента, наблюдавшего источник, весит больше, чем его собственные жалобы. Дальше нужно заявление самого Гейла об угрозе. И еще ходатайство прокуратуры. Уиттакер подпишет, ему свидетель нужен целым и невредимым не меньше нашего.

Он писал быстро, четкими буквами, нумеруя пункты.

— Пока идет оформление, а это будет длиться недели три, — сказал Ленц, — его надо чем-то занять и куда-то убрать. Из конторы ему увольняться нельзя, это сигнал. Значит, длительная командировка или отпуск по болезни с документом от врача. У него есть надежный врач?

— Есть. Я велел ему вызвать врача в день облавы.

Ленц впервые посмотрел на меня с чем-то похожим на одобрение.

— Предусмотрительно.

— Случайно вышло.

— Такое не бывает случайно, — сказал он и вернулся к листу. — Значит, продление больничного, выезд из города к родственникам, адрес известен только Уиттакеру и мне. Телефонная связь через нейтральный номер, не домашний. Деньги на первое время по статье расходов на свидетелей, я проведу.

Он поставил точку и придвинул лист ко мне.

— Прочтите и скажите, чего я не учел.

Я прочел. Семь пунктов, каждый с исполнителем и сроком.

— Одного не учли, — сказал я. — Он не поверит, что это всерьез, пока не увидит бумагу. После того, как я его завербовал, он жил только на моем честном слове, спал по три часа. Ему нужно что-то более надежное.

— Разумно. — Ленц пометил на полях. — Первое, что придет с маршальской службы, покажу ему лично. И вот еще что, Митчелл.

— Да?

— Вы уезжаете, это к лучшему. — Он снял нарукавники и положил рядом, один на другой. — Не потому, что от вас нет пользы, а потому, что вы для него сейчас как красная тряпка для быка. За вами давно следят, вы сами это говорили. Пока вы ездите к тайнику на Джорджия-авеню, вы его подсвечиваете. Пусть связь идет только через меня. Меня никто не пасет, я счетовод из казначейства.

— Ленц, вас теперь тоже будут пасти.

Он поправил рукава рубашки.

— Возможно, — сказал он. — Но я не хожу к тайникам и не встречаюсь с людьми на заброшенных заправках. Я закидываю банки письмами. Меня можно убить, но нельзя поймать на нарушении, это разные вещи, для таких, как Холт, вторая неудобнее первой.

Он взял верхнюю папку из четвертой стопки, показывая, что разговор окончен.

— Позвоните мне из Невады. Раз в неделю достаточно.

— Хорошо.

— Митчелл. Ваш Гейл дрянной человек, — сказал Ленц ровно. — Он практиковал без диплома, заверял подложные акты и предал тех, кто ему платил, как только его прижали. Ни одного смягчающего обстоятельства.

— Так и есть, человек слаб.

— Так вот, чтобы вы понимали, зачем я потрачу на него три недели работы. — Ленц раскрыл папку. — Не потому, что он этого стоит. А потому, что если кто-то другой увидит, чем кончил этот, следующего мы не завербуем никогда.

Дома пахло тушеным мясом.

Николь стояла у плиты в фартуке поверх домашней рубашки, с волосами, схваченными на затылке. На столе лежал мой раскрытый чемодан, старый, с потертым углом, вытащенный из кладовки.

— Слышала уже, — сказала она, не оборачиваясь. — Ты звонил в четыре, я не успела снять трубку, потом позвонила в отдел, мне сообщил этот твой рыжий.

— О’Коннор.

— Он сказал, что тебя отправили в Лас-Вегас и что тебе везет, как никому другому. — Она сняла крышку, помешала и накрыла обратно. — Я объяснила ему, что такое плотина Гувера в марте. Он расстроился.

Брут лежал у двери и стучал хвостом по полу. Кассия сидела прямо у чемодана, она всегда садилась у чемодана, едва тот появлялся.

Я снял пальто.

— Ленц берется оформить Гейлу защиту.

— Он успеет?

— Три недели по его расчету.

— А по-твоему?

— Скорее всего, месяц. Но Ленц должен успеть, он толковый.

Николь поставила на стол две тарелки.

— Значит, целый месяц человек будет ходить и оглядываться по сторонам, — сказала она. — Ешь, пока горячее.

Мы поели молча. За окном шел дождь, редкий, по стеклу тянулись длинные полосы капель.

Потом она отодвинула тарелку.

— Сколько тебя не будет?

— Не знаю. Пока не закончу.

— Это может значить неделю, а может и все полтора месяца.

— Как получится. Я постараюсь закончить быстрее.

Николь посмотрела на чемодан.

— Ладно, — сказала она. — Тогда давай собирать вещи, потому что ты возьмешь только три рубашки и лабораторный ящик, а потом будешь стирать носки в раковине мотеля.

Мы собирали вещи вдвоем.

Она укладывала методично, как это делают люди, привыкшие к дежурствам, рубашки стопкой, брюки поверх, обувь завернула в бумагу.

— Днем там будет градусов семьдесят, — сказала она. — Ночью сорок. Там пустыня. Бери свитер и куртку, но не пальто, в пальто ты там сваришься.

— Откуда ты знаешь?

— Мы возили объект в Аризону в семидесятом. — Она сложила свитер. — Три дня стояли на охране в пустыне. Днем я думала, что умру от жары, ночью что от холода.

Лабораторный ящик я собирал сам, за столом в углу.

Пробирки в гнездах, обмотанные фланелью. Спиртовка, флакон с денатуратом отдельно, в жестянке. Реактивы в притертых пузырьках, каждый подписан пластырем. Пинцеты, скальпель, кисти из беличьего волоса. Пакеты полиэтиленовые и бумажные. Рулетка стальная и складной фут. «Никон» с двумя объективами и вспышкой, две пленки на тридцать шесть кадров и еще шесть в запас. Фонарь на пять батарей и восемь батарей отдельно.

— Тоннель на пятьсот футов ниже реки, — сказал я, укладывая батареи. — Там должно быть сыро и темно.

— Веревка есть?

Я посмотрел на нее.

— Нейлоновая, тридцать футов, в гараже, — сказала Николь. — Я ее привезла из ранчо и с тех пор не трогала. Возьми ее. В пещере она тебе пригодится.

Я сходил в гараж и принес веревку.

Часов в одиннадцать она села на край кровати и стала расплетать волосы.

— Итан.

— Что?

— Не в укор говорю, просто хочу сказать один раз и больше не возвращаться. — Она вынула шпильку. — Все это время ты ездил по тайникам, ходил ночью на заброшенные заправки к людям, которые могли привести за собой кого угодно, вел дело в одиночку, хотя тебя за это могли уволить. Я знала и молчала, потому что понимала, зачем ты это делаешь.

— Я так и думал.

— А теперь тебя отправили за две тысячи миль отсюда, я, как ни странно, рада. — Она положила шпильки на тумбочку. — Потому что там, на плотине, у тебя будет обычное дело. Труп, тоннель, сканер и подозреваемые. Ты это умеешь, там в тебя не станут стрелять из-за угла за то, что ты слишком много знаешь.

— Могут и там.

— Да, но это будут другие люди, не такие опасные. — Николь легла. — Но не за это.

Собаки устроились на своих местах: Брут у двери, Кассия у кровати.

Из дому мы вышли в половине шестого утра.

Небо стояло серое, до рассвета оставалось около часа. Дождь кончился ночью, на асфальте дороги лежала мокрая пленка, отражавшая фонари.

Николь отвезла меня, она заступала в дневную смену и все равно ехала в город.

Брут и Кассия проводили нас и потом долго лаяли, когда мы ушли. Они поняли что я уезжаю еще вечером, у чемодана, и с той минуты не отходила ни на шаг.

В Нэшнл приехали в четверть седьмого.

Зал вылета жил утренней суетой. Очередь к стойке, тележки, объявления из динамиков, запах кофе из буфета. За стеклом на поле разгружали почтовые мешки.

Я сдал чемодан. Лабораторный ящик оставил при себе, как всегда, в багаж такое не сдают.

— Позвонишь, когда доберешься? — спросила Николь.

— Позвоню вечером, по местному времени. У них там на три часа позже.

— Значит, у меня будет долгая ночь. — Она поправила мне воротник, коротким привычным движением. — Ничего, я не сплю.

— Николь.

— Что?

— Если позвонит Ленц, а меня не будет, запиши слово в слово. Он говорит короткими фразами и не повторяет.

— Записывать я умею. — Она чуть улыбнулась. — Езжай уже.