Криминалист 12 (СИ) - Тыналин Алим - Страница 18

— Человеческая? — спросил Барлоу.

— Вот здесь я обязана быть точной, — сказала Маркус. — По фрагменту такого размера видовую принадлежность на глаз не устанавливают. Толщина, степень изгиба и характер диплоэ соответствуют фрагменту свода черепа взрослого человека, я бы поставила на это все, что имею. Но сказать это и утверждать в заключении разные вещи. В лаборатории мы сделаем гистологический срез и посмотрим строение остеонов, а если понадобится получим иммунологическую реакцию на видоспецифичный белок.

— Сколько времени понадобится?

— Неделя минимум, — сказала она. — Может быть, месяц.

Она положила пинцет.

— А вот что я готова написать прямо сейчас и подписаться под этим. — Маркус обвела взглядом стоящих. — В теле бетонного массива на глубине шестнадцати футов от поверхности галереи обнаружен фрагмент костной ткани, вмурованный в бетон. Дальше, он находится в слое бетона с мелким заполнителем, не соответствующим проектной марке для данного участка. Третье, и это, господа, самое важное с технической стороны.

Она повернулась к Прескотту.

— Кость не лежит на поверхности слоя и не примыкает к границе укладки. Она заключена в тело бетона со всех сторон, цементный камень плотно обтекает ее по всей поверхности среза, без пустот и пленок. Это означает, что она попала внутрь до схватывания, в свежую смесь. Не провалилась в трещину позже, не осталась в опалубке и не занесена водой. Была уложена вместе с бетоном.

Прескотт медленно снял каску.

— Технологически объяснить это невозможно, — сказал он. — Никак. При любой нормальной укладке.

— Вот это, пожалуйста, тоже в протокол, — сказала Маркус.

Полость вскрывали еще двое суток, расширяя скважину и заводя туда осветитель и зеркало, а потом и жесткий эндоскоп, привезенный из Лос-Анджелеса.

Того, что мы увидели затем, я не стану описывать подробно, потому что все это указано в заключение доктора Маркус на девяноста четырех страницах, с этим работать уже предстояло суду.

Скажу коротко.

Их было трое.

Они лежали в ряд, головами в одну сторону, на расстоянии около трех футов друг от друга, на одной отметке. Сохранность оказалась много лучше ожидаемой.

Сухой герметичный бетон, отсутствие воздуха и микрофлоры, стабильная температура. Сохранилась обувь, металлические пуговицы, пряжки ремней и на двоих даже латунные жетоны табельных номеров, какие носили монтажники подрядчика на цепочке.

Номера читались. Они совпали с ведомостями личного состава за август тридцать пятого года.

Ковалик Джозеф. Рейес Мануэль. Барт Эдвин.

Прескотт лично рассчитал и проконтролировал заделку. Скважину и полость затампонировали цементным раствором под давлением, той же технологией, какой в тридцать пятом инъектировали межблочные швы. Как он заметил вслух, по инструкциям, написанным тогда же.

Извлечь останки целиком не позволила техника и требования безопасности сооружения. Взяли то, что смогли, фрагменты, вещи и жетоны.

Плотина осталась стоять.

Предварительное заключение доктора Маркус на шести страницах, с подписями и с приложением семидесяти двух фотографий легло на стол в пятницу вечером. В субботу оно перестало быть тайной.

Как именно оно просочилось наружу, я не знаю до сих пор. Может, кто-то из подрядчиков-бурильщиков рассказал дома. Может, через помощника прокурора.

В Боулдер-Сити восемь тысяч жителей, половина из них работала на плотине. К понедельнику у невадского портала стояли четыре телевизионных фургона.

Финдли выступил перед ними, читая текст на бумаге, написанной в региональном управлении, сказав про полное содействие следствию и про то, что безопасность сооружения не вызывает сомнений. Ему задали двадцать вопросов, и на восемнадцать из них он ответил «идет следствие».

Доктор Маркус говорить с прессой отказалась и уехала в Тусон в тот же день. Я тоже избегал журналистов, хотя они уже узнали про то, что расследование вел знаменитый детектив, участник перестрелки в Озарке. Мне пришлось изменить внешность и прятаться в гостевом домике, почти не выезжая за территорию.

А во вторник Крамп, принесший мне почту, положил на стол газету из Лас-Вегаса и сел на табурет.

Он долго молчал.

— Я эту сказку рассказывал приезжим сорок лет, — сказал он наконец. — И всегда прибавлял, что это вранье.

— Вы говорили верно, — сказал я. — Сплошняком в бетон людей никто не прячет, это невозможно сделать в пяти футах свежей смеси. Вы это правильно объясняли, физика на вашей стороне.

— А как же тогда это случилось?

— Их не прятали в слое, — сказал я. — Они упали в шахту между опалубкой и уложенным массивом, на дно проема, и остались лежать там, где их не видно сверху. А слой лег поверх. — Я налил ему кофе. — Разница в том, что никто никого не замуровал в бетоне. Просто не стали доставать тела.

Крамп взял кружку, но пить не стал.

— Я знал Эдди Барта, — сказал он. — Он мне в тридцать четвертом руку вправил, я ее вывихнул на арматуре. — Он поставил кружку. — Нам сказали, что они снялись и уехали, все трое, ночью. Мы ругались. Говорили, мол, струсили, бросили ребят, не доделав работу.

Он вытер лицо ладонью.

— Сорок лет, — сказал Крамп. — Сорок лет я думал, что Эдди Барт трус.

Николь позвонила в тот же день вечером.

Она никогда не звонила первой в Неваду, считала это лишним расходом на казенный счет и звонила в ответ, когда звонил я. За это время она набрала мой номер только один раз, и то потому, что перепутала расписание смен.

Я снял трубку на втором гудке.

— Итан.

По голосу я понял все сразу, прежде чем она сказала первое слово по существу.

— Слушаю.

— Гейл звонил днем, — сказала Николь. — На домашний.

Я сел на кровать.

— Откуда у него наш домашний номер?

— Не знаю. — Она говорила спокойно. — тот, каким она разговаривала на службе. — Записываю по порядку, как ты просил. Звонок в четырнадцать двадцать по нашему времени. Голос мужской, назвался Робертом Гейлом, спросил тебя. Я сказала, что тебя нет в городе. Он спросил, где ты. Я не ответила.

— Правильно.

— Дальше он замолчал секунд на пять, — сказала Николь. — Потом сказал буквально следующее, я записала дословно: «Передайте ему, что за мной ходят. Не один, их трое, посменно. Синий „Плимут“ и коричневый фургон. Они стоят у дома с воскресенья».

— Так, понял.

— Дальше он говорил быстро и путано, — сказала она. — Документы от маршальской службы пришли неделю назад и он их подписал. Его должны были вывезти в понедельник и не вывезли, потому что бумага ушла куда-то на согласование. Он второй день не выходит из дома. Звонил Ленцу трижды и Ленц не отвечает.

— Не отвечает?

— По его словам, не отвечает с понедельника.

Я встал.

— Николь, ты звонила Ленцу?

— Звонила, — сказала она. — В четыре и в шесть. В казначействе сказали, что мистер Ленц с понедельника в отпуске по семейным обстоятельствам и будет через две недели.

Я стоял с трубкой у уха и смотрел в темное окно, за которым лежал казенный городок с зелеными крышами.

— Он не может быть в отпуске, — сказал я.

— Я тоже так подумала, — сказала Николь.

— Что еще сказал Гейл?

— Последнее, что он сказал, — она помолчала, — «Скажите ему, что я не выдержу. Я не герой. Если меня не заберут до конца недели, я не знаю, что будет». Потом он положил трубку.

Я посмотрел на часы. В Вашингтоне было половина двенадцатого ночи.

— Ты дома?

— Дома. Двери заперты, собаки на месте, — сказала Николь тем же ровным голосом. — Итан, я не боюсь за себя, и ты не бойся. Я работаю в ведомстве, где за такие вещи спрашивают строго и быстро. Я боюсь за твоего свидетеля.

— Я вылетаю завтра утром.

— Я так и думала. — Она помолчала. — Дело там закончил?

— Закончил, — сказал я. — Обвиняемый под стражей, показания записаны, экспертиза в работе. Отчет допишу в самолете.

— Тогда жду тебя.

Расписание я знал наизусть еще до того, как повесил трубку.