Криминалист 12 (СИ) - Тыналин Алим - Страница 16

— Кто подписал приемку?

— Я и подписал, — сказал Ван Дорн. — Своей рукой. Химическим карандашом, если вам интересно, чернила в той сырости расплывались.

— А в ведомостях?

— В ведомостях против трех фамилий поставили «дезертировал». — Он положил ладони на трость. — Это стандартная отметка. За август тридцать пятого таких отметок в ведомостях больше сорока. Три лишних никого не заинтересовали.

— А деньги?

— Деньги остались в кассе, — сказал Ван Дорн. — Я об этом не подумал тогда. Подумал только через много лет.

— Когда вы вырезали страницы из журнала?

— В сорок девятом, — ответил он. — Когда получил постоянный ключ от архива и стал разбирать материалы строительного периода для исторической справки. — Он усмехнулся углом рта. — Знаете, что смешно? Я тогда лишний раз перечитал ту запись и убедился, что там нет ничего прямо изобличающего. Просто марка «C» на блоке, где полагалась «A» и три фамилии в примечаниях. Никто бы не заметил.

— Но на всякий случай вы все-таки вырезали их.

— Да, так уж получилось. — Ван Дорн смотрел на свои руки. — Лезвием, по линейке, чтоб ровно.

— Мистер Ван Дорн. Вы понимаете, что если бы вы не сделали этого, я бы, вероятнее всего, ничего не нашел?

Он молчал некоторое время.

— Понимаю, — сказал он. — Теперь понимаю. И про палатку этой девочки тоже понимаю.

— Расскажите про доктора Коул.

Ван Дорн выпрямился.

— Она пришла ко мне во второй раз с распечатками, — сказал он. — Я вам говорил правду, агент, в кабинете, до последнего слова. Я объяснял ей про рассеяние на заполнителе и про трубы. Я говорил ей это искренне, потому что я сорок лет объяснял себе то же самое.

— Что вы имеете ввиду?

— То есть я сам себе сорок лет доказывал, что там ничего нет. — Он поднял голову. — Что бетон схватился, что все стало монолитом, а три тела за сорок лет превратились в ничто, никакой прибор их не увидит, потому что видеть нечего. Я в это верил, агент. Не притворялся, а верил.

— А потом?

— А затем она разложила передо мной ленты, — сказал Ван Дорн. — И я увидел на них три пятна. Три, на одной отметке, вытянутые в ряд.

Он замолчал.

— И я понял, что они там, — сказал он тихо. — Что они никуда не делись. Все сорок лет так и лежали там.

Река шумела внизу.

— Она сказала, что подготовит отчет, — продолжал Ван Дорн. — Что запросит у Бюро мелиорации разрешение на контрольное бурение. И что если разрешения не дадут, она обратится в прессу, потому что вопрос касается безопасности сооружения. — Он посмотрел на меня. — Она была совершенно честна, агент. Она думала про безопасность. Ей и в голову не приходило то, о чем подумал я.

— Что было в ту ночь?

— Я попросил ее прийти, — сказал он. — Позвонил в лагерь около десяти вечера, сказал, что хочу показать ей оригиналы журналов укладки по блоку четыре и объяснить наконец, откуда взялись ее пятна. Она обрадовалась.

— Куда она пришла?

— Наверх, к невадскому порталу. Я провел ее сам, у меня есть ключи. — Ван Дорн говорил по-прежнему спокойно, но руки на набалдашнике сжались. — Повел якобы в архив, а завел в машинное отделение холодильной установки. Аммиачно-фреоновая, она обслуживает кондиционирование административных помещений и охлаждение подшипников. Там есть камера с герметичной дверью, где стоит ресиверная группа.

— Вы заперли ее там?

— Я показал ей на щит и сказал, посмотрите вот тут. — Он закрыл глаза. — Она вошла. Я закрыл дверь и стравил ресивер.

— Она понимала что происходит?

— Сначала не понимала, — ответил Ван Дорн. — Стучала. Кричала, чтоб я открыл, что дверь заклинило. Потом перестала стучать. — Он открыл глаза. — Фреон тяжелый, он ложится снизу. Она не задыхалась. Просто села на пол, а потом легла.

Барлоу поднялся и отошел к краю площадки, к реке и встал там спиной к нам.

— Что было дальше? — спросил я.

— Я долго ждал, — сказал Ван Дорн. — Час двадцать минут. Потом проветрил камеру, вынес ее и опустил на грузовом лифте до нижней отметки.

— Вы сделали это сами?

— Конечно. — Он посмотрел на меня. — Вы не верите?

— Вам семьдесят один год, у вас нерабочая нога, а женщина весила фунтов сто двадцать.

— На тележке для инструмента, — сказал Ван Дорн. — Она есть на каждой отметке, галереи для того и делались, чтоб по ним возить приборы. Я вез, а не нес. Медленно. Полтора часа.

— А сероводород?

— Открыл крышку лаза в нижнюю штольню, за колодцем, — сказал он. — Там гниет органика, газ сам идет оттуда. Оставил открытой на два часа, потом завернул обратно.

— Вы работали ключом над одним болтом, а три остались нетронутыми?

— Я поленился отворачивать все четыре, — сказал Ван Дорн. — Крышку можно отжать, ослабив один и сдвинув его. — Он покачал головой. — Вот на чем сыпется человек. Не на тонком расчете, а на том, что в четыре часа ночи ему тяжело крутить ключом все болты.

— А палатка?

— На рассвете я спустился в каньон. — Он показал тростью. — Прибор не самое главное. Мне нужны были ленты и тетради. Я забрал тетради и распечатки, а прибор унес заодно, в нем оставалась кассета, а я не знал, можно ли вынуть ленту, не испортив ее.

— Где они сейчас?

— Тетради и распечатки я сжег, — сказал Ван Дорн. — Прибор до сих пор в моем гараже на Юкка-стрит, под верстаком, накрыт брезентом. Кассету я не открывал, побоялся сломать.

Он повернулся ко мне.

— Мне казалось, что я делаю то же самое, что в тридцать пятом, — сказал он. — Убираю последствия, и события не станет. Все просто исчезнет

— Мистер Ван Дорн, — сказал я. — Один вопрос. Вы сорок лет прожили, зная, что там, за этой стеной, лежат три человека. Вы ходили мимо каждый день.

Он посмотрел на плотину, на белую громаду в четверти мили выше по течению, подсвеченную снизу, с цепочкой фонарей по гребню.

— Ходил так же, как все, — сказал Ван Дорн. — Я решил однажды, что это была уплаченная цена за все и больше к этому не возвращался.

— Цена за что?

— За вот это. — Он показал тростью вверх. — Двадцать миллионов человек пьют воду, которую держит эта плотина. Три штата получают электричество. Империал-Вэлли кормит полстраны, потому что реку перестало сносить весной. Лас-Вегас вырос из пяти улочек в огромный город. Все это произошло потому, что мы ее построили в срок, а не встали на два года из-за решения комиссии.

— Но погибли трое человек.

— Девяносто шесть человек, агент, — сказал Ван Дорн. — Девяносто шесть погибло на этой стройке, всех их записали, хотя никому это не помогло. Я же не сам убил их, агент. Я действовал из благих намерений. Они такие же, как и эти девяносто шесть погибших, только на них не завели дело.

Он помолчал.

— Я так себе объяснял, — добавил он. — Все эти сорок лет. И знаете, что самое интересное? Это работало. Я спал спокойно.

— До недавнего времени.

— Да, пока не появилась эта девочка, — согласился Ван Дорн. — Пока она не разложила передо мной ленты с пятнами и не заставила меня заглянуть туда, куда я не смотрел с тридцать пятого года.

Он опустил голову.

— И тогда, агент, оказалось, что я не могу решить этот вопрос второй раз, — сказал он. — У меня было немного времени на размышление, я думал непрерывно и в конце концов сделал то же самое.

Он посмотрел на меня.

— А вот это я уже себе объяснить не могу.

Барлоу вернулся от реки, надел шляпу и достал наручники.

— Не надо, Дуайт, — сказал я. — Он никуда не денется.

Барлоу убрал наручники и подал старику руку. Ван Дорн поднялся с трудом, как в первый раз и оперся на трость.

Мы пошли к машинам, вверх по галечнику, медленно, приноравливаясь к его шагу.

Шорох — стук. И между ними твердый звук латунного наконечника по камню.

На середине подъема он остановился передохнуть и обернулся.

Отсюда плотина была видна целиком, белая вогнутая стена между черными скалами, а над ней узкая полоса звезд.