Криминалист 12 (СИ) - Тыналин Алим - Страница 14

— Вы так думаете? — спросил я. — Я оставил данные там, но уже послезавтра перевезу в город. Надеюсь, палатку никто не тронет.

Осгуд посмотрел на меня как на дурачка, усмехнулся, но ничего не сказал. Я был уверен, что он разнесет весть о наивном агенте ФБР по всему городку.

К ночи слухи о том, что федеральный агент разбил палатку у реки, держит там немецкий сканер и блокнот с цифрами в единственном экземпляре и ждет другие датчики, услышали все, кто сидел за длинным столом в первый день.

Я лично убедился в этом.

Кэтрин Роум остановила меня в коридоре инженерного корпуса.

— Правда, что вы ночуете внизу?

— Откуда вы знаете?

— И правда, что вы держите там прибор?

— Кто вам сказал?

— Мид сказал, — ответила она. — А ему Осгуд. — Она посмотрела на меня внимательно. — Митчелл, я не дура.

— Я и не считал вас дурой.

— Мне прийти?

— Нет, — сказал я. — Внизу будет шериф с людьми, этого достаточно. А вот что вы можете сделать по-настоящему полезного, так это находиться на объекте и отметить в журнале, кто когда покидал территорию через невадский портал. Зафиксируйте точное время.

— Это я могу.

Барлоу приехал по моей просьбе в девять вечера.

Он привез двоих молчаливых помощников, лет по тридцать, поставил машину в двух милях выше по дороге, за скальным выступом, откуда ее не было видно с грунтовки.

— Условия такие, — сказал я, когда мы разложили на капоте схему. — Никто ничего не предпринимает, пока он не окажется внутри палатки и не начнет искать. Не на подходе, не у входа. Только внутри.

— Почему? — спросил Барлоу.

— Потому что подойти к палатке в открытом каньоне может кто угодно и потом сказать, что просто шел мимо, — ответил я. — А человек, стоящий на коленях над чужим ящиком и перебирающий чужие бумаги, объяснить это прогулкой не сможет.

Барлоу кивнул.

— А Хэнлон и его люди?

— Уехали в Лас-Вегас, я их попросил, — ответил я. — В лагере пусто. Их палатки стоят, генератор работает, я его специально не выключаю, пусть будет как обычно.

— Где будут находиться мои люди?

— Один на террасе выше по течению, за валунами, оттуда видно всю площадку. Второй у поворота грунтовки, метрах в трехстах, чтобы отсечь машину. Вы со мной.

— Где?

Я показал.

— Палатка Хэнлона. Она в двадцати футах от моей, вход обращен в ту же сторону. Оттуда мы будем видеть вход в мою палатку и все слышать.

— А в вашей?

— В моей никого не будет.

Барлоу посмотрел на меня.

— Митчелл. А если он начнет стрелять?

— Тогда мы возьмем его за покушение, — сказал я. — Это будет проще, чем то, на что я рассчитываю.

Солнце давно ушло за западную стену, каньон разом поглотила тьма. Температура быстро падала.

Днем на галечнике стояло семьдесят восемь градусов по Фаренгейту. К семи вечера пятьдесят.

К девяти сорок два, от воды тянуло холодом. Колорадо ниже плотины выходит из глубины водохранилища и держит около пятидесяти пяти круглый год. Над рекой стоял тонкий пар, в темноте его не видно, он ощущался кожей.

Я лежал в палатке Хэнлона на его раскладушке, поверх спальника, одетый, в куртке и ботинках.

Барлоу сидел у входа, привалившись спиной к ящику, со своей шляпой на коленях. Мы не разговаривали с одиннадцати часов.

Звуков в каньоне оказалось больше, чем я думал.

Река шла в сорока футах ниже площадки, шум не ровный, а с перекатами. Где-то вода бурлила на камнях, иногда стихала, этот рисунок все время менялся, будто река дышала.

Генератор под навесом стучал с частотой около полутора тысяч оборотов. Время от времени на нем менялась нагрузка, тогда лампочка под тентом мигала.

От плотины исходил гул.

В четверти мили от нее, внизу, под стенами, он звучал иначе, чем наверху, не как звук, а как давление, исходящее сразу с двух сторон, от стен каньона, отражающих его. Гул не менялся ни на минуту за все шесть часов, что я его слышал. Через час я перестал его различать, а потом снова начал, он показался громче.

Со стен что-то посыпалось.

Порода за день нагрелась на солнце до ста с лишним градусов. Ночью температура упала до сорока. Камни трескались от перепада.

Раз в несколько минут где-то наверху срывался камешек и падал, стуча по уступам. Сначала часто и звонко, потом реже, наконец плюхался в воду или замолкал в осыпи.

Первые два раза я приподнимался на локте. Потом привык.

Крамп говорил, что в тихую ночь у восточной стены слышно, как стучат молотки верхолазов. Я лежал и слушал, понимая теперь, откуда взялась эта история.

Камешки падали неравномерно, с паузами. В это аремя слух сам достраивал ритм.

Особенно если знать, что когда-то здесь работали люди на веревках над восьмисотфутовой пустотой. И кто-то из них упал в эту пустоту.

Около двенадцати часов по шоссе на гребне прошел грузовик. Звук пришел сверху, издалека, мы его слышали минуты две.

В половине одиннадцатого выше по течению плеснуло, крупно и тяжело. Барлоу шевельнулся.

— Бобер, — сказал он тихо. — Их тут развелось целые толпы.

И снова замолчал.

Небо в каньоне виднелось узкой полосой. Стены сходились, осталась лента шириной градусов в сорок. В этой ленте стояли звезды, плотные и немигающие, медленно уходящие за западную кромку.

Луна поднялась после одиннадцати, но в каньон так и не заглянула. Она двигалась с юга, низко, отсвет ее сияния лег только на верхнюю треть восточной стены.

Стена от этого стала не черной, а серой. На ней проступили слои, темные и светлые полосы, я мог разглядеть осыпи внизу.

Площадка осталась в тени.

Через час я перестал чувствовать пальцы на левой руке и переложил ее под куртку.

Барлоу сидел неподвижно. За два с половиной часа он пошевелился четыре раза.

В час сорок наверху, на грунтовке, послышался звук мотора.

Он доносился не снизу и не сбоку, а сверху и справа, с серпантина, спускающегося с аризонского берега. Восьмицилиндровый, работающий на низких оборотах, на второй передаче, с торможением двигателем на спусках.

Он доносился до нас минут семь.

Потом смолк. Не у лагеря, гораздо выше и дальше, там, где грунтовка выходит на террасу, примерно в четверти мили от нас.

Барлоу медленно поднял голову.

Хлопнула дверца. Один раз.

Звук в каньоне разносится далеко и отражается от стен. Я не сразу определил направление. Потом понял, что источник находится там же, у террасы.

Дальше минут пять ничего не происходило.

Я лежал и слушал реку.

Потом на гальке зашуршало.

На этой террасе лежала окатанная речная галька размером с орех или кулак взрослого человека, слежавшаяся, но не сцементированная. По ней нельзя пройти беззвучно. Каждый шаг издает короткий скребущий звук, камни перекатываются под подошвой.

Человек двигался неровно.

Не похоже на человека, идущего осторожно и останавливающегося чтобы прислушаться. Нет, другой звук.

Один шаг звучал обыкновенно короткий шорох с перекатом. Второй иначе. Тяжелее, глуше, с одновременным сдвигом гальки в сторону, будто ногу не ставили, а проносили полукругом и опускали плоско, всей подошвой сразу.

Шорох — стук. Шорох — стук.

Между ними, вразнобой, слышался третий звук, точечный, твердый, металлический по краю. Так стучит по камню трость с латунным наконечником.

Барлоу повернул ко мне голову. В темноте я разглядел его движение.

Я поднял руку, мол, продолжаем ждать.

Шаги приближались медленно. Очень медленно.

От террасы до площадки лагеря около двухсот ярдов по неровному галечнику с двумя подъемами. Молодой человек проходит это за три минуты.

Этот шел минут десять.

Дважды останавливался надолго, на минуту — полторы. Шорох прекращался, слышно было только реку и звук работающего генератора. Потом снова раздался шорох и стук.

Он не крался. Он шел так, как мог идти, но получалось похоже на подкрадывание, так выходило само собой из-за медлительности.