Криминалист 12 (СИ) - Тыналин Алим - Страница 12

Мы тащили его от машины вдвоем. По узкой лестнице от портала тоже вдвоем, боком.

Когда клеть пошла вниз и гул стал плотнее, Скарпетта поднял голову.

— Слышите, как меняется звук? — сказал он. — Наверху одна нота, а тут накладываются несколько.

— От чего?

— Это из-за агрегатов. — Он приложил ладонь к стенке клети. — Каждая турбина дает свою частоту, а бетон их складывает вместе. Это будет мешать. Вибрация помеха для ультразвука, шум на входе усилителя.

— Сильно помешает?

— Посмотрим. У Сары же получилось.

Внизу нас встретил все тот же воздух, сырой и густой, температура пятьдесят пять градусов. Со свода капало. Дренажный лоток вдоль пола шумел водой.

Роум пошла первой, светя фонарем.

— Двести сорок футов по галерее, потом второй поворот направо, потом еще сто десять, — сказала она вполголоса. — Это уже блок четыре, аризонское примыкание. Обходчик тут бывает по вторникам и пятницам, сегодня среда.

Ящик мы несли за две ручки, меняясь через каждые полсотни футов.

Тупиковое ответвление, где нашли Сару Коул, осталось позади и в стороне. Место, куда вела Роум, лежало дальше и глубже.

Узкая галерея с низким сводом, где приходилось нагибать голову под кабельными кронштейнами.

Роум остановилась и посветила на стену.

— Это должно быть здесь, — сказала она. — Отметка по нивелиру четыреста двадцать четыре фута над уровнем моря, это низ блока четыре. За этой стеной тело блока, дальше скальное примыкание. Вот, смотрите.

Она развернула на колене чертеж и положила фонарь.

— Синим обозначены трубопроводы охлаждения. Шаг шесть футов по вертикали, пять футов девять дюймов по горизонтали. Красным нарисованы швы. Черным закладные детали. Все, что должно давать отражение, тут есть.

Скарпетта раскрыл кофр.

Прибор оказался серым металлическим ящиком размером с настольный радиоприемник, с круглым экраном осциллографа диаметром дюйма четыре, с рядом ручек и с двумя разъемами. Немецкая работа, шкалы гравированные, ручки с накаткой, надписи по-немецки и по-английски.

К прибору шли два датчика, цилиндры дюйма по два в диаметре, на толстых кабелях.

— Ультразвуковой дефектоскоп, — сказал Скарпетта, устанавливая ящик на кофр. — Работает так. Излучающий датчик посылает в бетон импульс упругих колебаний. Импульс идет через среду со скоростью около двенадцати тысяч футов в секунду, встречает границу двух сред и отражается. Приемный датчик ловит эхо. Экран показывает время прихода. Время умножаем на скорость, делим пополам и получаем глубину.

Он включил тумблер.

Прибор загудел, экран засветился зеленоватым, на нем побежала горизонтальная линия развертки, неровная и дрожащая.

— Вот вам вибрация, — сказал Скарпетта. — Шум. Придется усреднять по многим замерам.

Он достал банку с густой серой пастой.

— Контактная смазка. — Он мазнул на торец датчика. — Между датчиком и бетоном не должно быть воздуха, иначе весь сигнал отразится от поверхности и внутрь ничего не попадет.

Первый час ушел на тарировку.

Скарпетта работал методично, напоминая мне Чена. Он прикладывал датчики к стене в местах, где по чертежу заведомо ничего не было, снимал отсчет и записывал в блокнот.

Потом прикладывал там, где по чертежу шла труба охлаждения. Наконец на шве.

— Смотрите, — позвал он меня после сорока минут. — Вот эталон.

На экране, на бегущей линии, находился всплеск, острый, узкий и стабильный.

— Это труба, — сказал Скарпетта. — Однодюймовая, стальная, залитая раствором. Время прихода, вот отсчет. Считаем глубину, восемнадцать дюймов с небольшим. По чертежу труба на глубине полтора фута. Сходится.

— То есть прибор работает.

— Прибор работает, я знаю, что он показывает на известном объекте. Теперь можно смотреть неизвестноеДальше пошла разметка.

Мы натянули по стене шнур с узлами через фут и стали двигаться по горизонтали, точка за точкой, снимая отсчет в каждой. Роум записывала.

Скарпетта диктовал. Я держал фонарь и подавал контактную пасту.

Работа шла медленно. По три минуты на точку.

Через полтора часа у меня застыли пальцы, а рубашка под курткой промокла от здешней сырости и стала холодной.

Мы прошли двенадцать футов по горизонтали.

Отражения шли ровно и предсказуемо. Трубы на расчетных глубинах, шов на расчетном месте, слабое рассеяние на крупном заполнителе, тот самый шум, о котором говорил Ван Дорн.

На тринадцатом футе экран изменился.

Скарпетта, диктовавший отсчеты ровным голосом, замолчал на середине слова.

— Повторите, — сказал я.

Он снял датчики, вытер стену, наложил свежую пасту и приложил заново.

Всплеск стоял на прежнем месте.

Не такой, как от трубы. Труба давала узкий острый пик, отражение от гладкой цилиндрической поверхности с резкой границей. Этот сигнал шел широким, размытым, с несколькими вершинами внутри огибающей.

— Отсчет, — сказал Скарпетта хрипло. — Время прихода вдвое больше, чем от трубы. Глубина… — Он посчитал в блокноте карандашом. — Шестнадцать футов и три-четыре дюйма от поверхности.

Роум подняла голову от чертежа.

— На этой глубине по чертежу ничего нет, — сказала она. — Ближайшая труба на четырнадцати футах, следующая на двадцати. Между ними сплошной бетон.

— Двигаемся, — сказал я.

Мы прошли еще девять футов, снимая отсчеты через каждые шесть дюймов.

Аномалия имела границы.

Она началась на тринадцатом футе, шла до пятнадцати с половиной, потом оборвалась. Через фут началась снова и держалась два фута.

Потом опять пропала. Наконец появилась в третий раз и расстоянием в полтора фута.

Три области. С промежутками.

— Скарпетта, — сказал я. — Что это может быть по физике?

Он не ответил сразу. Стоял, глядя на экран, и жевал губу.

— Давайте по порядку, — сказал он наконец. — Отражение возникает на границе сред с разным акустическим сопротивлением. Сопротивление это плотность, умноженная на скорость звука в среде.

— Дальше.

— Сталь дает сильное отражение и узкий пик, потому что граница резкая и поверхность гладкая. Пустота, то есть воздух, дает почти полное отражение, весь сигнал возвращается, за ней ничего не видно. — Он показал на экран. — А тут что-то другое. Отражение частичное, сигнал за ним проходит дальше и приходит снова, вот, видите вторую группу. И огибающая размытая.

— Что это значит?

— Это значит, там среда с сопротивлением ближе к бетону, чем у стали и у воздуха, но все же отличным, — сказал Скарпетта. — С неровной, сложной границей. Поверхность не гладкая, отсюда несколько вершин.

— Это не вода?

— Вода дала бы другую картину и не держалась бы обособленными областями. — Он покачал головой. — Мешок с водой в бетоне за сорок лет не сохранится, вода уйдет по капиллярам.

— Дерево? Остатки опалубки?

— Может быть. — Он повел плечом. — Дерево по сопротивлению как раз в этом диапазоне. Забытый щит опалубки, забутовка… Но щит был бы плоским и дал бы прямую границу, а тут границы кривые и области замкнутые.

Роум сказала тихо:

— Три области.

Никто ей не ответил.

— Размеры можете посчитать? — спросил я.

Скарпетта склонился над блокнотом и считал минут десять, сверяя по своим отсчетам.

— Грубо, — сказал он. — Очень грубо, потому что я меряю с одной поверхности и не знаю формы. Но по протяженности вдоль стены и по разбросу глубин выходит так. Первая длиной около пяти с половиной футов, вторая около шести, третья примерно пять футов. Толщина у всех порядка полутора-двух футов.

Он поднял голову.

— Все три вытянуты в одном направлении и лежат примерно на одной глубине. Как будто их укладывали.

Мы стояли втроем в узкой галерее на глубине пятисот футов ниже реки, вокруг гудел бетон.

Со свода капала вода.

— Дублируем, — сказал я. — Все три области, полный цикл, заново, с чистой разметкой. Хочу, чтобы у нас было два независимых прохода.