Криминалист 12 (СИ) - Тыналин Алим - Страница 11

— Да, именно так.

Я записал.

Дальше отпечаток шел неровно, буквы терялись. Я вел лампу медленно, дюйм за дюймом.

Проступила строка, читавшаяся как номер блока: цифра и буквенный индекс. Разобрать удалось цифру, это четыре.

Потом отметка о времени, ночная смена.

Ниже, в правой части, там, где полагались примечания, проступило три строки.

Каждая начиналась с фамилии.

Я переписал по буквам, сверив дважды.

KOVALIK J.

REYES M.

BARTH E.

После каждой шли цифры табельные номера, судя по разрядности. После номеров слово, повторенное трижды, короткое, разобравшееся не сразу.

Первую букву я прочел как D. Дальше шло что-то из пяти-шести знаков.

Через двадцать минут возни при разных углах наклона лампы слово сложилось.

DESERTED

Дезертировал.

Так в тридцатые писали в ведомостях про тех, кто ушел со стройки, не взяв расчета. Такое случалось часто.

Люди не выдерживали жары, сцеплялись с начальством или уходили на другую работу. Подрядчик отмечал это одним словом, после чего человек переставал существовать для бухгалтерии.

Я выключил лампу.

Миссис Пейдж включила свет, мы оба зажмурились.

— Что вы нашли? — спросила она.

— Мне нужны ведомости личного состава за август тридцать пятого, — сказал я. — И расчетные ведомости, если сохранились.

Ведомости искали еще два часа.

Они лежали в другом конце архива, в связках, перевязанных шпагатом, и часть в подвальной кладовой, откуда миссис Пейдж принесла три коробки, вытирая руки о кофту.

Я нашел всех троих.

Ковалик, Джозеф. Тридцать четыре года, монтажник, принят в апреле тридцать четвертого. В ведомости за август тридцать пятого расчет не получен, напротив фамилии отметка от руки: «оставил работу 21.08».

Рейес, Мануэль. Двадцать восемь лет, бетонщик, принят в июне тридцать третьего. Та же отметка, та же дата.

Барт, Эдвин. Сорок один год, старший монтажник, принят в феврале тридцать третьего. Та же дата.

Все трое числились монтажниками закладных деталей и трубопроводов охлаждения.

Все трое перестали существовать для ведомости двадцать первого августа тридцать пятого года.

Ни один не получил расчета.

— Миссис Пейдж, — сказал я. — Часто ли люди уходили, не забрав денег?

Она посмотрела на ведомость.

— Уходили часто, — сказала она медленно. — Но за деньгами возвращались всегда. — Она сняла очки. — Тут ведь как было, платили раз в две недели, человек, отработавший десять дней, оставлял в кассе половину заработка. Никто такого не бросал, агент. Пешком приходили за сорок миль.

— Трое сразу в один день.

— Такое я вижу впервые, — произнесла она.

Я собрал бумаги и попросил снять фотокопии со всех трех ведомостей, а журнал укладки изъять и приобщить, оформив расписку.

Миссис Пейдж заполняла расписку долго, писала аккуратно, у нее подрагивала рука.

— Мистер Ван Дорн подписывал приемку по блоку четыре, — сказала она вдруг, не поднимая головы.

— Откуда знаете?

— Я тут девять лет, — сказала она. — Я эти журналы перебирала при инвентаризации трижды. Он подписывал приемку по всем блокам аризонского примыкания. Это была его зона.

Выйдя из архива я отправился перекусить. Затем, подкрепившись в местной столовой для рабочих, я отправился дальше.

Геологов из Лас-Вегаса я нашел через Хэнлона.

Прибор Сара Коул брала напрокат в частной конторе, занимавшейся инженерными изысканиями, «Мохаве Джиофизикал Сервисиз», две комнаты в одноэтажном здании на Чарлстон-бульваре, между магазином запчастей и прачечной.

Хозяин, человек лет сорока по имени Дон Скарпетта, встретил меня без энтузиазма.

— Прибор пропал, — сказал он сразу. — Мне уже сообщили. У меня расписка на восемь тысяч четыреста долларов, а человека, который расписался, нет в живых. Я не знаю, с кого мне это спрашивать, и, честно скажу, мне неловко даже думать об этом сейчас.

— У вас есть второй такой же?

Он посмотрел на меня.

— Есть. Один. И я его никому больше не дам, тем более туда же.

— Мне нужно на две ночи. Под расписку Бюро, с приложением служебного удостоверения. Если прибор пропадет или повредится, вам оплатит правительство, я вам выдам гарантию на бумаге при свидетеле.

Скарпетта долго молчал.

— Вы понимаете, что вы будете делать? — спросил он наконец. — Это не фотоаппарат. Тут нужно понимать, что вы видите на экране, иначе вы замеряете чушь.

— Поэтому я прошу вас поехать со мной.

Он моргнул.

— Куда?

— На плотину. Ночью. — Я сел на стул у стола. — Я умею работать с оптикой и с микроскопом, но с ультразвуком по бетону никогда не работал никогда. Мне нужен человек, который умеет это делать.

— А почему ночью?

— Потому что днем администрация объекта не разрешит мне пронести туда прибор, — ответил я. — Мне просто вежливо откажут и с оформлением. И еще потому, что человека, который делал эти измерения до меня, нашли мертвым. Вам это известно. Это все делается в рамках официального расследования.

Скарпетта отодвинул стул и подошел к окну.

За стеклом лежал жаркий пыльный бульвар, ехали машины, у прачечной сидел человек в шляпе.

— Сара приезжала сюда четыре раза, — сказал он, не оборачиваясь. — Последний раз в феврале. Она сидела вот на этом стуле, где сидите вы и три часа выспрашивала у меня про режим затухания сигнала в бетоне с крупным заполнителем. Я ей нарисовал график.

Он повернулся.

— Какой люк вам нужен?

— Нижняя галерея аризонской стороны. Отметка ниже уровня реки на пятьсот с лишним футов. Сыро, пятьдесят пять градусов, гудит.

— Прибор ламповый, — сказал Скарпетта. — Влажность может повредить ему. Возьмем чехол и силикагель.

— Значит, поедете?

Он снял с гвоздя ключи от шкафа.

— Ладно, я поеду с вами, — сказал он. — Только договоримся сразу, я провожу измерения, а вы стоите и не трогаете ручки. Протокол пишу тоже я, собственноручно, с подписью. Если это пойдет на суд, я хочу отвечать за свои цифры, а не за ваши.

— Согласен.

Провести нас взялась Кэтрин Роум.

Я нашел ее в тот же вечер, в инженерном корпусе, за расчетами.

Разговор вышел короткий.

— Наряд вам Финдли не подпишет, — сказала она, выслушав меня. — Он подпишет наряд на осмотр дренажа, а не на инструментальное обследование тела плотины частным прибором в присутствии постороннего лица. Это надо согласовывать с региональным управлением, на это уйдет две недели.

— У меня нет двух недель.

Роум сняла очки и потерла глаза.

— У меня допуск во все галереи и ключи по описи, — сказала она. — Я могу спуститься ночью, потому что снимаю показания с закладных приборов, и половина отсчетов у меня как раз ночная — днем в галереях ходят люди и вибрация другая.

— А вы можете взять с собой двоих сопровождающих?

— Не могу, — сказала она. — Но возьму.

— Почему?

Она посмотрела на меня.

— Потому что я знала Сару, — сказала Роум. — Мы с ней разговаривали три раза, и последний раз она просила показать чертежи трубопроводов охлаждения по блоку четыре. Я показала и она уехала. — Она снова надела очки. — Через девять дней ее труп вынесли из потерны. Я с тех пор плохо сплю.

Спускались мы в четверть первого ночи.

Наверху к этому часу сильно похолодало, сорок два градуса, сухой воздух, звезды рассыпались по всему небу. Туристы разъехались, шоссе по гребню пустовало, фонари вдоль парапета горели ровной цепочкой.

Охрана на посту у портала знала Роум в лицо. Она расписалась в журнале, назвала отметку и время.

Про нас двоих сказала: «Они со мной». Дежурный посмотрел на ящик со сканером, на меня, потом на удостоверение, которое я показал, не раскрывая до конца, и записал: «Сопровождающие — 2».

Он не спросил больше ничего. Кто именно, зачем и с чем, о таком не спрашивают у инженера, который ходит тут каждую неделю.

Лифт шел вниз три с половиной минуты.

Скарпетта держал ящик на коленях и молчал. Ящик весил под шестьдесят фунтов, деревянный кофр, обитый металлом по углам, с ручками с двух сторон.