Падение Левиафана (СИ) - Старый Денис - Страница 9

Смертельная иллюзия, за которую им предстояло заплатить сполна.

— Огонь! — резко, словно ударив хлыстом, дал отмашку Чеботарь.

Бастионы Исакчи содрогнулись. Первые трофейные орудия, теперь развернутые жерлами на своих бывших хозяев, рыкнули густым пламенем и отправили в короткий, смертоносный полет отборную французскую картечь.

Корней прекрасно знал, как сурово темнеет лицом государь император при одном лишь упоминании Франции. Париж вел против России свою подлую, изощренную, двуличную игру. В глаза дипломаты источали елейные речи, заверяя Петербург чуть ли не в вечной дружбе, а на залитых кровью полях сражений именно французские нарезные карабины пробивали груди русских солдат.

Именно качественная, отлитая на французских мануфактурах картечь рвала в клочья животы кавалерийским коням и калечила их всадников.

Потому-то в отряде Чеботаря к туркам относились без какой-то испепеляющей личной злобы. Османы были просто естественным врагом, а их уничтожение — тяжелой, грязной солдатской работой, которую нужно было выполнить на совесть. А вот французы — дело иное. Их ненавидели люто, и многие бойцы в отряде жаждали заполучить в плен хотя бы одного заморского военного «советника», чтобы заглянуть ему в глаза перед расплатой.

Свинцовый смерч с чудовищным, влажным хрустом врезался в наступающие порядки. Расстояние было настолько малым, а скученность турецкой пехоты столь убийственно плотной, что тяжелые свинцовые шарики картечи насквозь прошивали по два человеческих тела, застревая лишь в третьем.

Если бы в ту суровую эпоху уже существовало такое понятие как «мясорубка», оно бы идеально и без прикрас описало то, что творилось под стенами. Густые, почти черные брызги крови веером разлетались над истоптанной землей, оседая на серых камнях. Люди падали сотнями, сбиваясь в жуткие, стонущие кучи, словно невидимая исполинская коса в одно мгновение лишила их опоры под ногами.

— Огонь! — еще две пушки выплюнули клубы сизого дыма, отправляя в толпу новую порцию картечи.

— Стрелкам — вольная охота! — скомандовал Корней Чеботарь. В его голосе, сквозь грохот боя, проскользнула даже некоторая ленца — спокойствие бывалого командира, с холодным удовлетворением осознающего, что нити победы уже намертво зажаты в его кулаке.

Конечно, османы совершили грандиозную, непростительную ошибку. Ослепленные яростью и гордыней, они не взяли крепость в правильную осаду, побоялись сразу доложить своему высокому командованию о потере переправы и, самое главное, при штурме русских позиций не стали дожидаться подхода тяжелой осадной артиллерии.

Понадеявшись нахрапом, словно заразившись пресловутым «русским авось», взять каменную твердыню было невозможно, особенно когда ожесточенные защитники заранее изготовились к бою, а все тяжелые врата были наглухо заперты.

Но турки упрямо шли. Переступая через бьющихся в агонии товарищей, скользя по залитой кровью траве, они не считались с катастрофическими потерями. Передовые шеренги уже прорвались вплотную к крепостным стенам и начали с остервенением приставлять к ним тяжелые деревянные лестницы. Уцелевшие турецкие офицеры, обезумев от отчаяния, обнажив сабли, гнали солдат прямо на убой.

Такую унизительную пощечину — позволить дерзко, прямо из-под носа увести стратегически важную крепость, контролирующую переправу через Дунай — можно было смыть либо большой кровью, либо остаться с позором на всю оставшуюся жизнь.

Что скажет великий визирь или сам владыка Блистательной Порты, когда узнает страшную правду? Что рядом с крепостью спокойно стояли два турецких полка, пускай и не полностью переправившиеся, но в большей своей массе боеспособные, и при этом они просто проводили растерянным взглядом идущих на прорыв русских кавалеристов! Они ничего не сделали. Они даже приветственно раскланивались с переодетым врагом! И то, что турецкие офицеры в тот момент даже представить себе не могли, что мимо них марширует неприятель, было теперь крайне слабым, жалким оправданием, не спасающим от шелкового шнурка.

Под стенами творилось форменное избиение. Пока что — избиение в одни ворота. Штуцерники демонстрировали запредельную, немыслимую скорость перезарядки своего нарезного оружия, сливаясь с винтовками в единый смертоносный механизм. А почерневшие от пороховой копоти артиллеристы, не жалея ни себя, ни раскаленных стволов, без сомнения, взяли бы золото на любом чемпионате по скорости заряжания орудий, если бы кому-то пришло в голову устроить подобные соревнования посреди жестокой войны.

Но слепой фанатизм турок делал свое дело. Вот уже первый турецкий пехотинец, перекошенный яростью, взобрался на каменный парапет. Один из русских бойцов, не дрогнув, хладнокровно разрядил в грудь этого отчаянного смельчака тяжелый пистолет. Турок рухнул вниз, с истошным воплем увлекая за собой еще двоих сотоварищей, карабкавшихся по скользким перекладинам. Но следом, словно обезумевшие муравьи, лезли уже другие.

— Гранаты в дело! — сорванным голосом закричал Чеботарь, с холодком осознавая, что его приказ несколько запоздал.

На двух участках крепостной стены уже вовсю кипела лютая, беспощадная рукопашная схватка. Звенела сталь, хрустели кости, лилась кровь. Русские бойцы были к этому готовы, хотя сам Корней до последнего считал маловероятным, что туркам под таким плотным огнем всё же удастся залезть наверх. Он отмахивался от этих мыслей: мол, исключительно для проформы пускай готовят тесаки и штыки к такому сценарию. Ошибся.

Уже не менее сотни янычар с воем врубились в ряды защитников на узком карнизе крепости, когда турецкий арьергард далеко внизу наконец-то заметил надвигающуюся прямо на них гибель. С севера из топей вынырнул скрытый резерв русских. Боевые фургоны с установленными на них картечницами шли впереди, хищно ощетинившись стволами. Сразу за ними, быстро и слаженно выстраиваясь в боевые порядки по мере того, как находилось твердое, свободное от грязи, кустов и камышей пространство, монолитным шагом шла пехота.

Это была классическая, безжалостная пехотная линия. Чего бойцы отряда Чеботаря действительно не умели делать — так это сложно маневрировать прямо во время сражения, перестраиваясь в косые линии на прусский манер. Но в этом узком горле подобная филигранность и не требовалась. От этой лобовой, прущей напролом мощи веяло такой неотвратимостью, что у турок практически не оставалось времени хоть что-либо ей противопоставить. Тем более что и без того немногочисленная османская артиллерия была развернута стволами к крепости, а самые боеспособные солдаты и офицеры сейчас либо гибли под стенами, либо лезли на них, либо уже насмерть рубились наверху.

И вот сухо захлопали выстрелы стрелков ударившего в тыл отряда. Штуцерники начали методично, как в тире, бить по густым скоплениям турок с дистанции в триста шагов. Турецкие командиры в панике попытались было выстроить ответную линию хотя бы по несколько десятков человек, чтобы иметь хоть какую-то возможность дать организованный залп. Но в царящем хаосе это получалось откровенно плохо. Строй рассыпался, не успев сформироваться.

— Поднажмите, братья! Сбросим их! — раздался над стеной надрывный крик Чеботаря, несвойственный его натуре, но определенно уместный эмоциональной манере русского солдата в горячке боя.

Этот душевный порыв был воспринят бойцами как сигнал собрать все свои оставшиеся силы, всю накопившуюся злость, упрямство и навыки. Началось безжалостное контрнаступление на бастионах.

Слаженно, работая группами по десять человек, используя прежде всего две ударные штурмовые группы, наглухо прикрывавшиеся тяжелыми стальными щитами, русские начали непреодолимым тараном оттеснять турок.

Они прижимали их друг к другу на узком, залитом кровью участке стены, лишая пространства для замаха саблей. В спрессованную толпу врага полетели чугунные гранаты. Они летели с шипением фитилей даже туда, где не было особо плотного скопления турецких солдат — бросали так, чтобы добиться максимального парализующего эффекта, утвердить безоговорочное, раздавливающее доминирование русских бойцов. Рвалось так, что закладывало уши.