Падение Левиафана (СИ) - Старый Денис - Страница 8

Тем временем крепость начала сдаваться. Как только первые две сотни русских кавалеристов лавиной растеклись по внутреннему двору, остатки гарнизона поняли: это не подкрепление. Это конец.

Самые отчаянные турки, готовые бросаться на пули с голыми руками, уже лежали мертвыми у ворот или были точечно выбиты снайперами. Оставшиеся в живых — в основном необстрелянный молодняк и те, чей дух был окончательно сломлен бойней — тряслись от страха, бросая оружие к ногам победителей. Они были не чета своим павшим товарищам.

Но командиры понимали: это лишь начало сражения. Да, самая кровавая часть штурма позади. Теперь оставалось огнем и сталью отогнать турок от переправы. А затем — беспрепятственно пройти на тот берег, разрушая всё за собой, обрубая мосты и уходя в глубокий османский тыл.

Они уже изрядно наследили, и на том берегу их наверняка будут ждать. Но собрать с ходу пятитысячный корпус, способный уничтожить мобильный русский отряд — насчитывающий теперь, пусть и за вычетом тридцати шести погибших, более двух с половиной тысяч бойцов с инновационным вооружением — туркам вряд ли удастся.

Правда, для этого требовалось одно — действовать стремительно. Нужно было уходить как можно дальше от захваченной переправы и растворяться на вражеской территории. Оставаться здесь, на этом стратегическом бутылочном горлышке, было равносильно самоубийству: к понтонам, пусть разрозненно, но непрерывным потоком неизбежно будут стягиваться всё новые и новые османские полки, идущие маршем на подмогу Великому визирю под Перекоп.

Каждая минута промедления у Дуная грозила тем, что диверсионный отряд просто захлебнется в этой бесконечной волне вражеских подкреплений. Медлить было нельзя ни секунды.

Исакчи.

12 июля 1726 года.

— Подпускай их ближе… Не торопись. Пусть втянутся в горловину, — негромко, сквозь стиснутые зубы процедил Корней Чеботарь, не отрывая тяжелого взгляда от раскинувшейся внизу долины.

У подножия высоты, ощетинившись тусклым железом штыков и ятаганов, неотвратимо накатывала турецкая пехота. Часть аскеров двигалась в правильном линейном строю, безжалостно чеканя шаг под глухой, ритмичный бой барабанов, а другие валили густой, темной, фанатичной толпой.

Корней, как и замершие у каменного парапета измученные ночным боем побратимы, решительно не мог взять в толк: на что вообще надеется враг? Турецкие полковники чурбаджи уже не могли не знать, что за высокими стенами Исакчи сейчас засело около тысячи русских. Отчаянных рубак, которые только что вырезали гарнизон, захватили эту твердыню и теперь готовы были лечь костьми, но не отдать отвоеванный камень.

Да, на данный момент у османов имелось численное превосходство, но в этих природных тисках оно было ничтожным, отнюдь не критическим. Две тысячи пехотинцев против тысячи обозленных защитников стен — это верная смерть для атакующих, если у них нет тяжелой осадной артиллерии. А ее у турок не было.

Те хлипкие полевые пушки, что они сейчас волокли на себе по грязи, казались злой насмешкой: их калибр не позволил бы даже добросить чугунные ядра до верхних ярусов крепости, не то что пробить брешь в вековой кладке.

Зачем вообще тянут? Только что если решили подвести артиллерию прямо к воротам и беспрепятственно именно по воротам. Наивно. Но, с другой стороны, мало ли какие именно сведения удалось раздобыть туркам о том, какие силы сейчас засели в крепости.

И никто не отменял беспощадных законов рельефа. Крепость хищно господствовала над переправой, нависая над узким, зажатым участком суши — единственным местом, где можно было хоть как-то развернуть боевые порядки. Верста вправо, верста влево — и начинались гибельные, непролазные прибрежные болота. Смердящие гнилостными испарениями камышовые крепи, готовые мгновенно поглотить любого, кто оступится. Соваться туда было безумием, а пытаться воевать в той топи — изощренным самоубийством.

Потому османам, загнанным в эту природную кишку, не оставалось ничего иного, кроме вязкой, самоубийственной лобовой атаки.

Корней хмурился, вдыхая пороховую гарь, пропитавшую мундиры. Он нарочито переоделся в мундир полковника Полка Почетного караула. Пусть враг узреет! Пусть трепетать со временем станут все недруги России при виде таких мундиров.

Наверняка вражеские командиры тешили себя иллюзиями, что внутри цитадели всё еще идет сопротивление, что в казармах забаррикадировались отважные турецкие воины, сковывая русских боем. Или расчет строился на том, что захватчики просто не успеют освоить трофейные арсеналы. Пока новые защитники будут в растерянности от полученных трофеев, можно ворваться в Исакчи.

Чеботарь пристально наблюдал, как людская масса втягивается в зону верного поражения. Над лесом фесок мерно покачивались десятки тяжелых деревянных лестниц. Значит, идут не вслепую, готовятся к жестокой резне на зубцах.

— Командир… — стоящий рядом Игнат нервно погладил замок своего ружья, не отрывая взгляда от надвигающейся волны. — А ведь я, окажись на их месте, тоже погнал бы людей на приступ с ходу, даже не считаясь с потерями. Ты на турок как на глупцов-то не смотри. У них обстоятельства такие, что иначе нельзя: либо сейчас выбивать нас отсюда большой кровью, либо намертво терять переправу. Ты заметь: войска-то они переправили, а вот главные обозы остались на том берегу! И если мы удержимся, вся эта орда, что на нас сейчас прет, останется без провианта и пороха. Им деваться некуда… — размышлял вслух Игнат.

— Всё, давай, ступай уже на свой участок. И не подведи меня, — холодно отрезал Корней, прерывая рассуждения. — С трофейными пушками смотрите в оба! Их, конечно, проверили, но литье дрянное, возможны скрытые глазу трещины. Металл хлипкий — полуторный заряд забивать строжайше запрещаю! Порвет стволы к чертям, своих же покалечим. Потому и подпускаем вплотную супостата. Всё, Игнат, иди действуй!

Чеботарь отмахнулся и, разложив биноклю, продолжил хладнокровно, словно хищник перед броском, изучать медленное, будто нерешительное наступление османских таборов.

Шестьсот шагов. Пятьсот… Напряжение на бастионах сгустилось до такой степени, что, казалось, звенел сам воздух. У Корнея дрогнули пальцы — он едва не сорвался, чтобы дать приказ затаившимся стрелкам-штуцерникам начать методично выбивать турецких офицеров. Но усилием воли заставил себя ждать. Нужно подпустить еще ближе. На верный пушечный выстрел.

План Чеботаря был жесток в своей простоте: сначала угостить плотные ряды убийственным ливнем картечи, собрать кровавую жатву. И только потом, когда в возникшей сумятице уцелевшие турецкие офицеры начнут кричать, метаться, всячески себя обнаруживая и пытаясь собрать ошалевшие солдатские группы — вот тогда ударить по командирам из нарезных стволов, обезглавливая врага и сея абсолютную, животную панику.

Нужно было сокрушить, обескровить и растоптать как можно больше турок прямо здесь, у самого подножия древних стен. Весь этот кровавый спектакль разыгрывался ради одной цели: чтобы второй русский отряд, который, на удивление, так и не был обнаружен османами и таился сейчас в непролазных топях в трех-четырех верстах севернее, имел все возможности ударить в спину врагу. Ударить не для того, чтобы вести изнурительный равный бой, а чтобы просто и безжалостно громить охваченную паникой, бегущую массу.

То, что больше половины огромного отряда Корнея Чеботаря осталась невидимой для вражеских глаз, было не просто слепой солдатской удачей. Это был холодный, математически выверенный расчет на психологию противника. Никому из надменных турецких пашей и в страшном сне не могло привидеться, что колоссальный русский отряд — по своей огневой мощи практически равный полноценной дивизии — способен словно призрачная армия возникнуть в их глубоком тылу.

Для османов это было столь же немыслимо, как проснуться поутру и обнаружить русскую императорскую гвардию, разбивающую бивуаки прямо под стенами Константинополя. А раз в голове такое не укладывается, то ни к чему и вести дальнюю разведку, ни к чему утруждать себя изнурительной караульной службой. Можно расслабиться и пить кофе, свято веря, что настоящий театр боевых действий находится как минимум в трех неделях тяжелого пути.