Падение Левиафана (СИ) - Старый Денис - Страница 49

Сухие, хлесткие щелчки потонули в общем гуле боя. Умная свинцовая пуля — конусная, с полой юбкой в основании, которая при выстреле от давления пороховых газов расширялась, намертво врезаясь в нарезы ствола, — с пронзительным свистом уходила во врага, обеспечивая фантастическую для этой эпохи дальность и кучность.

Всего полторы минуты методичной, конвейерной стрельбы — и на батареях уже сказывалась критическая, фатальная недостача среди турецких артиллеристов. Падали заряжающие, валились с пробитыми головами наводчики — из тех, кто сейчас ещё пытался хоть что-то противопоставить перед неотвратимым наступлением той русской стальной лавины, которая сейчас, с секунды на секунду, должна была обрушиться на турок и подмять их под себя, безжалостно и окончательно уничтожая

— Ваше высокопревосходительство, фельдмаршал Ласси просит ненадолго отсрочить генеральный приступ! Через взятых только что пленных было доподлинно выявлено, что впереди, на трёх ключевых участках прорыва, Южную армию ожидает тщательно замаскированная артиллерийская засада, прозванная турками «огневым мешком»!

— Учиться тебе на Полигоне! Это так государь наш называл…

— Прошу простить, господин командующий. Что прикажете ответить?

Докладывал это всё тот же проштрафившийся мгновением ранее адъютант. Молодой офицер, чье лицо посерело от напряжения и въевшейся пороховой гари, всеми силами старался реабилитироваться за свою недавнюю заминку. Он неестественно жестко вытянулся во фронт, словно проглотил аршин, не обращая внимания на свистящие высоко в небе шальные пули.

Офицер говорил предельно чётко, с выверенной, почти механической расстановкой, форсируя голос так, чтобы перекрыть нарастающий гул канонады и стоны раненых. Он кричал громко, вбивая фразы в воздух, чтобы каждое произнесенное слово в абсолютной точности доходило до ушей командующего. Именно так, как и любит Матюшкин — рублено, по-военному, без капли паники.

Матюшкин ответил не сразу. Время для него словно сгустилось, превратившись в вязкую смолу. Ему жизненно необходимо было вырваться из водоворота кипящей вокруг битвы. Несколько раз, строго по старой, проверенной царской методике, он глубоко, с хрипом, втянул носом едкий воздух поля боя и медленно выдохнул сквозь стиснутые зубы. Он на секунду закрыл глаза, наглухо отсекая визуальный хаос рвущихся снарядов и мечущихся людских масс.

Ему требовалось ещё раз прокрутить всё происходящее в голове. Быстро, молниеносно, совершенно не вникая в мелкие тактические подробности диспозиции, ибо на эту роскошь попросту не было времени, но попытавшись предельно чутко прислушаться к своему внутреннему, годами выкованному в крови голосу: всё ли сейчас происходит правильно? Не ведет ли он свои полки в расставленный османами капкан?

Взвинченное эмоциональное состояние главнокомандующего всеми южными русскими войсками, подогретое видом паникующего, бегущего врага, яростно кричало о том, что нужно срочно, немедленно, всеми наличными силами, без оглядки идти на сокрушительный приступ, сминая турок в кровавую кашу на плечах их же отступающих частей.

Но холодный, безжалостный разум бил в набат и подсказывал: враг дьявольски коварен. Турки уже неоднократно, с пугающей регулярностью, ловили в эти проклятые перекрестные «огневые мешки» атакующие потоки русских войск, стоило тем только поддаться азарту, начать генеральное сражение и слепо выдвинуться вперёд, оторвавшись от прикрытия. И именно эти хитроумные засады, где наступающих брали в клещи и в упор расстреливали свинцовой картечью с трех сторон, были главной причиной самых страшных, самых масштабных потерь, которые когда-либо были в русской армии на этом театре боевых действий.

— Пусть поспешит выяснить все обстоятельства и немедленно упразднит эти опасности! Выжжет их каленым железом! Но при этом наша артиллерия ни на секунду не должна смолкать! — словно опуская тяжелый палаческий топор, выдал наконец свой приказ Матюшкин, открывая глаза, в которых теперь плескался лишь холодный расчет. — Что там на севере? Не вижу, все в дыму.

— Отсюда, ваше высокопревосходительство не менее двадцати верст до тех мест. Не увидите и с высоты, — сказал адъютант Матюшкина.

— Так чего ждешь? Ищи сведения! — кричал командующий.

Да так, что сидящий на почетном стуле фельдфебель Гаврилов уже чуть было сам не подорвался и не побежал узнавать. Но вовремя взял себя в руки, и продолжил наблюдать над тем, как творятся победы.

Перекоп.

7 апреля 1726 года.

Мозг фельдмаршала Матюшкина работал как идеальный часовой механизм. Ему удалось отринуть все иные эмоции, мешающие рационально думать. Командующий вполне здраво и логично посчитал, что турки, воочию видя всеобщее, неотвратимое наступление всей массы русских войск и явно же в панике ожидая того, что на перекопской линии обороны русские тоже вот-вот перейдут в мощнейшее контрнаступление (тем более на тех участках, где они уже с ходу, на штыках захватили первую линию обороны турок), просто не посмеют рискнуть.

Враги не возьмут на себя смелость вдруг снять и передислоцировать серьёзные резервные силы в сторону наступающей Донской армии. Оголять другие участки фронта для них сейчас означало верную смерть. Непривычно было думать такими стратегическими категориями. Матюшкин был не готов… Морально не готов, несмотря на то, что много времени провел с государем за разговорами о войне, что на словах, во время штабных игр, часто принимал правильные решения. А сейчас…

Он думал, размышлял, все казалось простым, но от того и очень сложно. Все время в голову врезалась фраза «А что, если не так, если турки готовят что-то». Ведь были уже истории начала сражений и попадание в огневой мешок, ведь Донская армия уже потеряла в таких вот начальных фазах боя более тысячи солдат и офицеров.

— А если османские командиры от отчаяния даже и подумают попытаться сделать сохранить строй в таком сложном фланговом маневре будет сложно, — вслух размышлял фельдмаршал.

— Господин командующий, туркам не сохранить строй, турки побеждены, нам только за победой нужно прийти! — говорил ему генерал-лейтенант Виллим Юрьевич Фермор, начальник штаба Донской армии. — Не сомневайтесь. Нет у них уже той артиллерии.

Слабость… Матюшкин почувствовал, что ему сочувствуют. Слабость… Нет… Так нельзя.

— Под непрекращающимся огнём огнем артиллерии, перепахивающей их тылы и коммуникации… Они отступят. Да ещё по времени и общей диспозиции должны выходить во фланговую атаку свежие конные войска с севера. Мы окончательно смыкаем кольцо… — оправдываясь, стараясь, чтобы его голос звучал как можно жестче, уже нарочито, для слушателей, чтобы они не жалели командующего, размышлял Михаил Афанасьевич Матюшкин.

— Ба-бах! Бах! Бах! — с утробным, рвущим внутренности гулом, от которого содрогнулась сама земная твердь, наконец заработала в полную силу русская дальняя артиллерия.

Злорадная улыбка одновременно появилась на лицах многих, и Гаврилова так же, который продолжал оставаться скорее невольным свидетелем творящейся прямо сейчас истории.

Тяжелые бронзовые стволы изрыгнули снопы пламени, окутываясь густым, сизым дымом. Смертоносный чугунный металл полетел далеко за горизонт. Благодаря новаторской конусной каморе, хитроумно распределяющей давление пороховых газов, новые тяжелые орудия — знаменитые русские «единороги» — били значительно дальше и точнее, чем любые турецкие или европейские пушки подобного калибра.

А ещё — и это было решающим, фатальным для врага преимуществом — в строгом соответствии со специальным, так называемым «сертификатом», в эти пушки пушкарям вполне официально, без страха разрыва ствола, дозволялось забивать сразу полуторный пороховой заряд.

Такие гербовые сертификаты, скрепленные сургучом и подписями инженеров, теперь в обязательном порядке должны были выдавать на каждую новую партию поступающего в войска тяжелого оружия. Это был не просто лист бумаги для бюрократов.