Падение Левиафана (СИ) - Старый Денис - Страница 48

Но самым важным оставалось одно: на долгую, муторную перезарядку ружей никто не давал времени. Только безостановочный натиск. Только стальной напор по старому, но вечному принципу: пуля — дура, штык — молодец. Нужна была звериная динамика. Солдат натаскивали физически, чтобы бежали быстро и не запыхались, чтобы разили врага и не сразу уставали, а были более ловкими, умелыми, выносливыми, чем враг. В этом залог успешности штыкового боя, этому обучены русские солдаты.

И если прямо сейчас не использовать это секундное замешательство сломленного врага, где просто на одном участке фронта колоссальным взрывом большого склада было одномоментно убито или ранено чуть ли не по тысяче человек…

Пусть, конечно, большинство из них получили лишь легкие осколочные ранения и контузии, но все они без исключения были абсолютно деморализованы, оглушены и дезорганизованы, потеряв управление. Если в этот самый идеальный, подаренный судьбой момент не ударить всем весом армии — лучшего шанса может больше и не представиться.

— Приказ Ласси! Атака по всему фронту! — срывая голос, перекрывая гул канонады, выкрикивал, наконец поддаваясь бурному водопаду кипящих в крови эмоций, этот молодой, но резко и заслуженно взлетевший в чинах и статусе русский фельдмаршал.

— Простите, ваше высокопревосходительство, вы сказали — приказ фельдмаршалу Ласси? — недоуменно, с запинкой переспросил адъютант Матюшкина.

Из-за этой секундной слабости, из-за этого неуместного сомнения, правда, молодой и подающий большие надежды офицер, сам того еще не зная, в это самое мгновение навсегда перестал быть адъютантом. Взгляд командующего, который впервые решил в полной мере продемонстрировать свою абсолютную, непререкаемую власть и указывал сейчас даже самому прославленному Петру Петровичу Ласси, был страшен.

Этот ледяной, немигающий взор говорил яснее любых слов: задавать вопросы в такую минуту попросту смертельно опасно для жизни, не говоря уже о какой-то там военной карьере. Субординация военного времени не терпела дискуссий.

Тем временем тяжелые, закованные в дисциплину русские полки мерным, чеканным шагом выходили вперёд. Те части, которые только что тактически отступали, виртуозно играя в смертельные кошки-мышки с закованными в броню тяжелыми конными турецкими сипахами, намертво оставались на своём месте, образуя монолитный костяк русских укреплений.

Они просто сдерживали элитную турецкую кавалерию стеной граненых штыков, не позволяя ей даже помышлять о том, чтобы разорвать дистанцию и не позволить свежим русским полкам спокойно выстраиваться в классическую атакующую линию.

Так что построение, пусть и проходило максимально быстро, под жесткий, ритмичный рокот барабанов, не осталось незамеченным: турки успели понять, что именно их ожидает. Оглушенные недавним взрывом складов турецкие офицеры, срывая голоса, судорожно начинали собирать все те дезориентированные остатки своих войск, пытаясь восстановить хоть каплю организованности.

Им жизненно необходимо было начать заново выстраивать порванную оборону, чтобы не дать русским спокойно подойти на дистанцию пистолетного выстрела и хладнокровно расстреливать оборонительные линии турецких войск.

Однако именно тут злую шутку с врагом сыграла традиционная гигантомания османского командования, которое самонадеянно посчитало, что если нарастить на одном узком участке просто колоссальные силы, выделив туда больше чем две трети всего личного состава армии, то обязательно можно будет проломить перекопскую линию обороны одной лишь массой.

Потому напротив русской группировки — которая медленно, но уверенно начинала расти, стремясь по численности стать не меньше чем Южная армия, так как бесперебойно принимала в себя основные подкрепления, — сейчас противостояли всего лишь около тридцати тысяч турок. Из них примерно десять тысяч были конными сипахами.

На достаточно узком, зажатом рельефом пространстве вероятного поля сражения такая концентрация имела скорее негативную сторону, чем позволяла думать о том, что элитная конница способна решить исход боя. Им тут, особенно если все те колоссальные массы пехотных войск, которые сейчас в панике выстраивались, пойдут вперед, просто негде было даже взять нормальный разгон для таранного копейного удара. А подойти на расстояние выстрела из лука, или ружья, не дают русские каре.

Первая линия русской пехоты была построена с геометрической точностью. Далеко впереди, ощетинившись сталью, оставались стоять неприступные пехотные каре, не дающие ни малейшей возможности сипахам прорваться к основным силам.

Следом за ними, плечом к плечу, стояли две сплошные русские линии, составленные из развернутых полков. А дальше — больше. За этими самыми атакующими полками, в строгом шахматном порядке, располагались побатальонно ещё три полка, которые выполняли роль своеобразного мобильного резерва и плотной огневой поддержки при грядущей штыковой атаке.

Такую тактику русские еще не применяли. Но она была сочтена за верное на учениях и при подготовке к войне. Иметь возможность быстро нарастить резервами, стоящими сразу за спинами, участок фронта — это большое преимущество. Как, впрочем, похожее правило работало и при обороне.

— Бах! Ба-бах!

Грохот артиллерийских орудий турок — тех немногих тяжелых пушек, что ещё оставались в строю на этом участке фронта и находились достаточно далеко, чтобы не сгинуть в эпицентре недавнего чудовищного взрыва, — разорвал напряженную тишину. Вражеские канониры торопливо начали посылать остатки своих дефицитных «воздушных бомб» в сторону строящихся боевых порядков русских.

Шипящие запальные трубки чертили в воздухе дымные дуги. Воздушные бомбы зачастую не долетали до первой линии или до стоящих ещё дальше, у самого оборонительного рва, русских батальонов. Но французская, лучшая в Европе свинцовая картечь, которая использовалась в качестве поражающего элемента для местного кустарного производства турецких разрывных снарядов, уже обрушилась на строй.

Свинец с мерзким чавканьем рвал русскую плоть, выбивая людей из рядов. Запахла свежая кровь, и появилась тошнотворная вонь от человеческой запекшейся, дерьма и мочи.

Но русский строй не дрогнул; он лишь молча сомкнулся, сея в душах солдат лютую ненависть, рождая непреодолимую, первобытную жажду мести за павших товарищей. А еще солдаты знали, что русская артиллерия сильнее, что русский солдат сильнее, потому все причастные будут наказаны.

Все, кто пришел на русские земли. Именно так трубила пропаганда! Крым — наш. Турки, которые наших братьев угнетают веками, кто захватил православную Софию… Они пришли убивать. С этими мыслями многим, умеющим думать, было куда как легче воевать.

А в это время, словно в ответ на брошенный вызов, уже по специально подготовленным саперами бревенчатым мостикам через ров спешно, на лязгающих осях, передвигались русские орудия. Мощные единороги, которые способны были также виртуозно работать своими, куда более совершенными воздушными бомбами — шрапнелью, вдруг ставшей главным, самым страшным боеприпасом нынешней войны.

Но первыми свое слово сказали не пушкари. Русские стрелки-охотники, некоторые из которых до этого момента даже ещё и не показывались, неподвижно находясь на тщательно замаскированных передовых позициях в серой пыли, поняли, что пробил их час. Их шанс.

И если прямо сейчас они не сделают чего-то критически полезного, то за такую пассивность могут бесславно быть отправлены обратно в Москву на жесткую переподготовку — за то, что прежде всего роняли моральный дух своего элитного подразделения.

Так что русские меткие бойцы, плавно переводя дыхание, уже хладнокровно выцеливали в свою передовую, чистейшего стекла оптику вражеских канониров. Турки у орудий действовали абсолютно бесстрашно, лихорадочно орудуя банниками, словно бы обреченные, заранее смирившиеся с тем, что им осталось жить считанные минуты.

Они ошибались. Никаких минут у них больше не было. Максимум, что им оставалось — время, чтобы успеть прочитать одну короткую молитву, не дольше минуты. Ибо пальцы стрелков уже стали плавно, выбирая свободный ход, выжимать тугие спусковые крючки нарезных штуцеров.