Падение Левиафана (СИ) - Старый Денис - Страница 31

Сердце далмацкого серба, одного из лучших флотоводцев империи, всегда тяготело к теплым морям. Он отдал адриатическим волнам лучшую часть жизни, досконально изучил коварный нрав Черного моря и знал изъяны в тактике турецкого флота лучше, чем кто-либо во всей России.

И вот теперь Матвей Христофорович — человек, удостоенный чести быть шафером и почетным гостем на свадьбах в самой императорской семье — получил шанс с лихвой отплатить за оказанное доверие и гостеприимный приют. Он сам, когда понял, куда поворачивается вектор русской политики, хотел просить государя направить его на Черное море. Да хоть бы командовать одной галерой.

Предписание его опередило, сделало одним из самых счастливых людей России.

Он был сербом, но вот парадокс — Змаевич уже давно ощущал себя полноценным русским. Будучи южанином, человеком вспыльчивым, тяжелым на руку и крайне эмоциональным, он не видел в никаких противоречий ни в своем характере, соотнося его с русскими чертами менталитета. Общая православная вера роднила, да и приобретенное при дворе Петра Великого пристрастие к крепкому питью и шумным застольям окончательно сделало его своим в высшем свете империи.

Стоя на ходун-палубе огромной флагманской галеры, вспарывающей тяжелую зеленую волну под гордым Андреевским крестом, адмирал вдыхал терпкий запах смолы и сгоревшего пороха. Мачта этого двадцатибаночного исполина вздымалась к небу выше, чем у самого крупного парусника на Черном море — бывшего турецкого фрегата французской постройки, ныне перекрещенного в «Новороссию».

Парусные корабли Змаевич откровенно недолюбливал, считая их неповоротливыми слепцами в лабиринтах прибрежных мелей. Он с начала своей морской карьеры служил на галерах. Потому он безжалостно выделил парусники в отдельную эскадру, обязанную прикрывать его любимый маневренный гребной флот. Командование галерной армадой далматец — нет, уже полноправный русский флотоводец — взял на себя целиком и полностью.

Именно ему выпало из сколоченных наспех, пропахших сырым лесом кораблей выковать то, что должно было сокрушить османов. Крейсерская эскадра, способная терзать турецкие коммуникации вдоль берегов Крыма, уже стала реальностью.

Но парусный флот уже становился реальностью. Накануне пятый по счету русский фрегат тяжело вывалился из устья Дона, чудом не сев на мель, чтобы начать свою безжалостную работу в Азовском, а затем и в Черном море.

Правда, то, что на южных верфях гордо именовали «фрегатами», соответствовало этому классу лишь отчасти. Корабль с двумя десятками пушек просвещенные европейцы презрительно назвали бы шлюпом. Но в этой кажущейся слабости крылся смертоносный сюрприз. Сюрприз, который неизбежно умоет кровью турецких капудан-пашей, когда те решат, что маломерные русские корабли — легкая добыча, и самонадеянно ринутся в абордаж.

Хитрость заключалась в том, что по морскому уставу пушками считались лишь орудия, установленные на классические корабельные лафеты-каретки. Осадка русских вымпелов, вынужденных протискиваться сквозь коварные перекаты полноводного, но своенравного Дона, не позволяла нести тяжелые батарейные палубы. Зато на фальшбортах, марсах и надстройках скрывались десятки крупнокалиберных фальконетов-карронад и тяжелых дробовиков на вертлюгах. В ближнем бою эти «неучтенные» стволы изрыгали шквал свинца, превращая палубу противника в разделочную сошедшего с ума мясника.

За спиной адмирала стонала от напряжения Россия. Воронежские верфи работали сейчас с исступленной, надрывной яростью, не виданной за всю их историю. Мужики, как русские, так и те, кто в Россию попал недавно, после ряда махинаций, в том числе и по результату авантюры компании «Русское золото», падали от изнеможения, но давали стране корабли. Им платили звонкой монетой, так, как они не заработали бы ни в жизнь в Голландии, или Франции. Но и требовали. Много требовали.

А захваченные в недавних боях турецкие вымпелы — особенно богатые трофеи, взятые при хитром взятии Керчи, падении Гезлёва и других прибрежных крепостей — давали Змаевичу полное право считать: в Черном море действует уже не случайная горстка эскадры. Здесь, прорубая путь сквозь огонь, рождался полноценный Черноморский флот.

А когда Миниху удастся разобраться еще и с днепровскими порогами, для чего его еще месяц назад вызвали из Петербурга, то дуб пойдет и по Днепру, уже на крымские верхи, главной из которых сейчас достраивается и обустраивается в удобной гавани, названной Севастопольской.

И вот сейчас, направляя свой флагман прямо навстречу турецкой эскадре, чьи мачты уже щетинились на рейде Хаджибея, а передовые вымпелы выдвигались на перехват, чтобы принять бой, Матвей Христофорович был абсолютно уверен: именно сегодня наступит истинный день рождения Черноморского флота. Эскадра не может считаться флотом, пока не пройдет сквозь горнило первого крупного сражения, пока не омоет свои палубы кровью и не вырвет у врага настоящую победу.

Он не хотел этого боя, понимая, что по его итогу не досчитается людей. Но он и жаждал его. Странные и противоречивые мысли и эмоции между тем, не мешали рационально мыслить и решительно действовать.

— Готовься заходить правым бортом! Абордажным партиям — к бою! Штуцерникам открыто, фузейным готовиться тайно. Не спугните турку, не показывайте всех наших сил! — надрывая глотку сквозь свист ветра, ревел капитан русского флагмана, в точности исполняя леденящий душу приказ контр-адмирала.

Змаевич хладнокровно расставлял капкан. Его исполинская галера, неспешно выкатывающаяся навстречу вырвавшемуся вперед турецкому фрегату — главной ударной силе хаджибейской эскадры, — выглядела невероятно лакомой, но беззащитной добычей. Да, в трюмах и на палубах русской галеры затаилось куда больше солдат, чем мог вместить фрегат, но пушек на ней были считанные единицы, в отличие от ощетинившегося орудийными портами противника.

Пока свежие вымпелы с трудом пробивались из Дона в Азовское море и стягивались к Керчи, турки, не будучи дураками, пристально изучали внезапно появившегося противника. В диване султана уже звучали тревожные голоса о необходимости задушить русскую угрозу в колыбели. Но спесивое большинство османских адмиралов искренне верило, что гяурам понадобится не меньше пяти лет на постройку настоящих линейных кораблей, и конкурировать с Блистательной Портой они не смогут. Пусть барахтаются в своих лоханках, теша себя жалкой надеждой перерезать морские коммуникации.

Османы, конечно, кривили душой. Да, русские пока не рисковали нападать на тяжелые многопалубные суда, но только за последний месяц три пузатых турецких транспорта и два быстроходных шлюпа навсегда упокоились на черноморском дне, разорванные ядрами, лихо взятыми на абордаж.

— Господин командующий… Они ведь не станут брать нас на абордаж. Они просто раскатают нас в щепы из бортовых орудий и пустят ко дну! — в срывающемся голосе капитана флагмана Змаевич отчетливо услышал не просто опасение, а липкий, зарождающийся страх.

Не только он боялся. Лица матросов так же не говорили о том, что они уверены. Все же пушечное оснащение турецкого фрегата было сильным, на грани того, чтобы этот корабль считать, пусть и второго ранга, но уже линейным.

— Действуйте согласно предписанию. Исполняйте приказ, капитан. А если страшитесь умереть за империю — немедленно покиньте мостик, — Змаевич стер с губ злую усмешку и вперил в капитана тяжелый взгляд. — Они пойдут на абордаж. Мы рахат-лукум сладкий для них.

Адмирал досконально знал психологию османов. Знал о щедрых выплатах и милостях султана, положенных капитану, захватившему крупный русский корабль целым. Потопить врага — дело славное, но морские баталии этой эпохи все еще решались в кровавой рукопашной резне. Жажда наживы была сильнее тактики.

Прямо сейчас сотня русских солдат распластались под фальшбортами, слившись с досками, чтобы скрыть свою истинную численность. Для турецкого капитана это будет непреодолимым соблазном: дать один-два залпа ядрами по надстройкам для острастки, а затем бросить крючья. Каждый жаждет славы. Тем более сейчас, когда турки горят яростью за потерянные корабли. Много уже русские захватили турецких кораблей. А вот в обратную сторону это пока не работало. Нужен был приз. И контр-адмирал это понимал, ставя себя на место турецкого адмирала.