Падение Левиафана (СИ) - Старый Денис - Страница 30

Пузиков замер на полушаге, его глаза смешно округлились.

— Прошу простить, Ваше Императорское Величество… но как вы меня сейчас изволили назвать? — лекарь явно опешил, хлопая ресницами.

— Ты, Пузиков, лечить меня сейчас будешь и досматривать рану, или тщеславие свое тешить от того, что я тебя повышаю в чинах и назначаю личным лейб-медиком? Тайным советником не назначаю пока, но действительным статским — становишься, — нахмурил я брови, изображая гнев. — Или мне передумать и назад слова взять? Вон, в Сибири не хватает лекарей.

— Ваше величество, так я нынче же, с тщанием, посмотрю, скажу, как на духу, — засуетился Пузиков.

Глядя на его ошарашенное лицо, я устало усмехнулся. Стремительный взлёт по карьерной лестнице является, по сути, главным наркотиком для придворных людей. Тот, кто врачует императорское тело, как правило, получает доступ к самому уху монарха и начинает играть немалую роль даже в большой политике. Я искренне надеялся, что этот толковый молодой человек всё-таки не поддастся тлетворному влиянию дворцовых интриг, а будет заниматься исключительно своим прямым делом — лечить мою семью.

Что же касается моего прежнего врача, Лаврентия Блюментроста, то ему уж точно пора сосредоточиться на большой академической науке. Да и то, что он до сих пор возглавляет созданную мной Комиссию по вакцинации — это архиважная государственная задача. Его успехов на этом поприще и так с лихвой хватит на то, чтобы в просвещенной Европе любой королевский или герцогский двор с руками и ногами оторвал его за огромные деньги. Но Блюментрост служит России. И так тому и быть впредь.

В целом, насколько мне докладывали по линии Академии, масштабная кампания по вакцинации проходила вполне успешно. После того как Блюментрост по моему жесткому настоянию стал переходить от использования оспенной материи, взятой с пустул на вымени молодых бычков, к производству чистой вакцины на основе куриных эмбрионов, статистика резко изменилась. Смертность, ранее державшаяся на пугающей отметке в семь процентов от числа привитых, рухнула до статистической погрешности, стремящейся к нулю. Риск заражения крови тоже сошел на нет.

Так что всё мы сделали правильно. Даст бог, пройдет еще лет пятнадцать-двадцать, и вся бескрайняя Российская империя будет надежно вакцинирована. Полностью болезнь, конечно, вряд ли исчезнет в этом веке. Помнится мне из прошлой жизни, что только в конце тридцатых годов двадцатого столетия в Советском Союзе торжественно объявили, что черная оспа на его территории больше не существует.

Но то, что мы прямо сейчас радикально снизим смертность и спасем миллионы жизней от этой страшной, уродующей болезни, — это уже свершившийся исторический факт. Да и в целом, открытие такого метода, как вакцинация — это огромный шаг в медицине.

Мне бы еще как-то придумать, как на государственном уровне содействовать борьбе с сифилисом — «французской хворью», что косила Европу почище чумы. Ну, кроме того, чтобы через церковь и Синод воспитывать строгие моральные и семейные принципы у подрастающего поколения да громогласно осуждать поколение нынешнее, которое слишком уж привыкло к блудному греху.

Я не знал в точности химических принципов производства, но понимал: если прямо сейчас поручить купцам закупать в Новом Свете заморскую диковинку — сок гевеи, сырой каучук, и доставлять его нам большими партиями, то наладить мануфактурное производство презервативов будет вполне возможно. А уж вулканизацию резины как-нибудь опытным путем изобретем, не дожидаясь Гудьира.

А то видел я нынешние кондомы… Срамота матерчатая.

— Ваше величество, по заживлению все хорошо, нет гнойников. Повязку сменим, мазь на плесени наложим. Но все же пока не ходите. И нужно смотреть. Это же великое дело сделали! Да и кто первым был! Сам Великий русский император!

— Ну что, лечи меня, лекарь, исследуй. А потом жду с докладами всех остальных… — я перевел дух. — Кстати, канцлер уже уехал с посольством в Австрию?

— Ваше Императорское Величество… — суетливо склонился Пузиков, раскладывая на льняном полотенце свои блестящие инструменты и корпию. — Уж было дело, отправился. Но когда прознал доподлинно о том, что вам худо сделалось, то тотчас с полпути развернул кареты и вернулся. Ожидаем его сиятельство к вечеру.

— Сколько я без памяти был? — спросил я, чувствуя, как от слабости мелко дрожат пальцы.

— Полтора дни, Ваше Императорское Величество. Сперва-то всё тихо было, а потом… Меня ведь уже арестовывать из Тайной канцелярии приходили! — вдруг пожаловался, шмыгнув носом, словно малый несправедливо обиженный ребенок, мой новоиспеченный лейб-медик. — Еле отмолился! Грозились в дыбу вздернуть, кричали, мол, отравил я государя…

— Разберусь с теми, кто слова государева не слышит, — мрачно пообещал я, сжав кулаки. — Я же ясно перед операцией приказал, чтобы тебя, в случае чего, пальцем не смели трогать! Так что ничего не бойся. Если кто на тебя вновь начнет давить или попробует сделать из тебя своего тайного соглядатая при моей особе — ты мне сразу же, без утайки, говори. Ни в какую политику чтобы ты с этого дня не лез, никакие дворцовые интриги не поддерживал и обходил все эти дворянские группировки десятой дорогой. Твое дело — мое здоровье. Ты понял меня, Пузиков?

— Как перед Богом понял, Ваше Величество! Век за вас молиться буду! — истово перекрестился лекарь.

В этот момент у меня отчетливо зашуршало и забурлило в животе. Я внутренне напрягся, ожидая вспышки рези, но боли не последовало. Я есть захотел! Вот уж верный симптом, что все со мной не так уж и плохо. И что на поправку иду.

И тут я с удивлением осознал, что уже с минуту, пока распекал медика, вообще не вспоминал о своей ране. А значит, дело идет на поправку. Значит, не такая уж это и серьезная помеха для моей работы.

— Всё. Передай кабинет-секретарю Макарову, чтобы немедленно собирал Государственный совет, — скомандовал я, откидываясь на подушки. — И велите принести большой стол прямо сюда, поставьте возле моей кровати. Я пока буду лежать, да. Но это вовсе не значит, что я престану служить Отечеству своему.

Возможно, слова мои для уха человека из двадцать первого века могли показаться несколько пафосными и книжными. Но если мне хотелось сказать именно так, высокопарно, если я действительно всей душой так чувствовал — то нечего стесняться этого пафоса. Тем более что в этом жестоком, но великом времени люди часто так говорят, и, что самое главное, искренне верят в то, что произносят.

За работу.

Хаджибей.

3 августа 1726 года.

Матвей Христофорович Змаевич усмехался, ведя эскадру в бой. Но он не смеялся смерти в лицо, никогда не пытался ее переиграть. Тем более, что и молодая спесь уже почти сошла, чтобы недооценивать обстановку и жаждать кровавого боя. Тот, кто участвовал в морских сражениях редко когда, если он только психологически здоровый человек, будет наслаждаться боем.

Нет, тут речь не о наслаждении и жажде самого боя, но вот радость — она бесценна. Радоваться можно от того, что наконец можно будет показать себя, не убегая, не прячась, словно бы ребенок, творящий мелкие шалости. Вот это ощущение было способно опьянить.

Русский флот, будучи еще вчера младенцем, сегодня способен стать, ну как минимум, подростком. Таким, дерзким и неблагодарным, который будет огрызаться старикам, живущим старыми заслугами.

Некультурно? Звучит как-то неправильно? Старость нужно уважать? Нет! Почти всегда — да! Но сейчас — нет! Хватит уже старику — турецкому флоту — властвовать в Черном море. Пора бы и подростку бросить ему вызов. Как сейчас.

А еще и локация радовала Змаевича. Очень радовало. Все тут казалось почти что своим, узнаваемым. В груди старого моряка билась мстительная радость: пришло, наконец, время служить России не в свинцовых водах студеной Балтики, такой непонятной, холодной, чужой, но где он с большой кровью добыл себе славу при Гангуте, а на Юге. Близко к своей малой родине, которую не забыл, в которую, но только свободную от турецкого ига, да и австрийского господства, хотел бы вернуться. Пусть умирать, уже немощным и отчаянно старым, но вернуться. С Черного моря, казалось, до Долмации и Сербии рукой подать.