Падение Левиафана (СИ) - Старый Денис - Страница 21

Сладкий яд лести полился рекой, сопровождаемый театральными взмахами расшитых рукавов.

— Полно юлить. Давай быстро пройдемся по тем статьям твоей прожектированной записки, которые вызвали у меня недоумение. И в чем-то несогласие, — жестко оборвал я его словесные кружева, переходя к сути.

И в этот самый миг в правый бок словно с размаху вогнали раскаленный, ржавый гвоздь.

Удар боли был такой сокрушительной силы, что у меня на мгновение потемнело в глазах, а легкие отказались вдыхать спертый воздух кабинета. Я вцепился в столешницу так, что побелели костяшки, но на лице не дрогнул ни один мускул. Я не подал и виду.

Лишь внутри липкой волной поднялся первобытный, животный страх. Нет, я не боялся смерти от этой рези. Я испугался того, что Волынский — этот прожженный, амбициозный хищник — прямо сейчас увидит моего перекошенное мукой лицо. Увидит слабость. В стае волков вожак не имеет права хромать: почуяв запах крови, порвут на куски.

Нужно было во что бы то ни стало ускорить встречу. Если суждено корчиться в агонии, то я предпочту делать это в глухом одиночестве ночи. Или, в крайнем случае, в компании пугливого, но полезного доктора Пузикова. К слову, у этого нелепого лекаря оказалась поразительная, редчайшая для этого жестокого века эмпатия — он физически сопереживал чужой боли. Если со временем он научится сохранять при этом ледяной рассудок хирурга и принимать жесткие медицинские решения, из него вырастет истинный врач от Бога.

С трудом сглотнув вставший в горле ком и подавив стон, я взял со стола толстый графитовый карандаш.

— Итак, Волынский. Я в корне не согласен с твоей идеей массового переселения греков и армян в Дикое поле, — ровным, стальным голосом произнес я, с нажимом подчеркивая один из абзацев в плане развития Новороссии. Программа эта писалась под моим диктатом, но многие детали додумывал Артемий.

Искоса наблюдая за ним, я искренне не понимал: почему этот умный сановник наступает на те же самые грабли, что и Григорий Потемкин в моей прежней реальности? Какая-то историческая фатальность. Зачем срывать с насиженных мест, с черноморского побережья армянских и греческих купцов, руководствуясь параноидальным страхом, что они «могут оказаться не вполне лояльными» империи?

— Скажи мне на милость, а кто тогда торговлей заниматься будет? — я вперил в него тяжелый взгляд. — Или ты свято веруешь, что мы тут кровь проливаем впустую, не добьемся от турок открытия проливов и не пустим свои корабли в Южную Европу? В России и без того катастрофически мало людей, способных к истинной коммерции, к сложным финансовым оборотам! Нет уж. Оставим их на побережье. Более того, на первых порах я готов закрывать глаза на то, что они потянут контрабанду. А еще лучше — мы эту самую контрабанду жестко подчиним государству. И это принесет казне куда больше пользы, чем попытка содрать с них прямую подать.

Волынский замер, уставившись на меня совершенно круглыми, непонимающими глазами. Его стройная картина мира дала трещину. В голове сановника восемнадцатого века просто не могли срастись два взаимоисключающих понятия. С одной стороны — контрабанда, которую надлежит выжигать каленым железом. С другой — контрабанда, тайно контролируемая и поощряемая самой короной. Ведь если она подчинена государству, то это уже и не контрабанда вовсе, а самая что ни на есть изощренная монопольная торговля!

Читать ему лекции по макроэкономике я не собирался, но уверен — главный посыл этот лис уловил блестяще. Государство должно извлекать звонкую монету из всего. Оставить Крым и Черноморское побережье без этих пронырливых, деловитых торговцев — всё равно, что в моем будущем обесточить целый регион, отрубив ему электричество. Жизнь там просто замрет. А мне на этих отвоеванных кровью берегах нужна пульсирующая, богатая жизнь. Незаконная? Так пусть государство возглавит беззаконие, постепенно вводя его в правовое поле, но не забывая о прибыли и довольствии населения.

— Так что с этой блажью ты должен разобраться. Я категорически против выселения. Ежели у тебя найдутся железобетонные доказательства твоей правоты — я их жду. А если ты просто печешься о том, чтобы торговлей на Черном море занимались исключительно русские, то мы поступим тоньше. Сделаем для нашего купечества небольшое снижение пошлин. Слышишь? Небольшое. Чтобы они имели выгодное преимущество, но конкуренция при этом никуда не исчезла. Ты вообще понимаешь суть слова «конкуренция»?

Волынский часто-часто закивал, преданно глядя мне в рот, словно нерадивый школяр, сидящий за партой перед суровым учителем. Да, они все сейчас держатся со мной именно так. Ну и пусть. Единственное, на что мне остается уповать — так это на собственную компетенцию. Впрочем, если судить по тому, что дела в империи идут не так уж скверно (если вынести за скобки непредсказуемую войну с османами), то знаний и хватки мне пока хватает.

Я ткнул пальцем в следующий пункт программы, стараясь не морщиться от пульсирующей в боку боли.

— Далее. Насчет виноградарства и производства вина. Тут размах нужен куда шире! У тебя уже на столе должны лежать списки тех людей, кто лозу возделывать будет. Знаю я, что некоторые греки да армяне и сейчас в Крыму крохотные виноградники держат. Так вот, их нужно расширять безмерно. Да пусть хоть весь Крым сплошным виноградником станет! Будем меньше французской да венгерской кислятины втридорога закупать. Свое вино пить станем, а со временем излишки — им же, в Европу, и продавать начнем.

Я перевел взгляд ниже. Разведение коней. Вчитался, мысленно взвешивая каждое слово. Вроде бы никаких изъянов, написано весьма мудро… А впрочем, стой.

— Вот здесь изволь дополнить, — я постучал тяжелым карандашом по бумаге. — Разведение коней — это прекрасно, но нужно массово разводить мулов. Вписывай отдельной строкой.

Волынский торопливо заскрипел пером в своем кроссбухе, а я погрузился в размышления.

Мулы. Этот удивительный гибрид кобылы и осла — пожалуй, самый удачный практический эксперимент человечества, по крайней мере, до появления серьезной науки генетики в моем родном времени. Да, у них есть один фатальный недостаток: мулы бесплодны и не дают потомства. Но во всем остальном им цены нет.

При росте, среднем между лошадью и ослом, они зачастую превосходят коней в силе. Если брать коэффициент тягловой мощи к массе тела, мул выигрывает у лошади играючи. А главное — он абсолютно, феноменально неприхотлив. Простому крестьянину, который поедет осваивать Дикое поле, прокормить такую животину не составит никакого труда. Это строевого коня, чтобы он был сильным и выносливым, нужно холить, лелеять и щедро кормить овсом да зерном. На одной жухлой траве благородный скакун быстро протянет ноги. Да и сельская кляча на травяной диете не потянет плуг даже после того, как будет поднята целина и земля станет более податливой к возделыванию.

Мулу же достаточно простых харчей. Более того, там, где породистый конь в мыле падет от усталости, тяжело навьюченный мул будет упрямо идти дальше. А проходимость им досталась в наследство от ослов. Для изрезанного балками юга и горных троп Крыма лучшего транспорта просто не сыскать.

— А если мы еще и применим тот новый способ размножения скота, что давеча утвержден в нашей Академии наук как состоятельный и весьма полезный, то мулов можно — и нужно! — начать выводить прямо сейчас. Сделать поголовье тысяч в сто, а то и больше, и просто поддерживать его численность. И для этого на первых порах хватит всего одного толково устроенного завода, — говорил я.

Я диктовал, а Волынский, усердно сопя, скрипел шариковой ручкой в своем кроссбухе. Сейчас такие приспособления, производящиеся штучно опытными ювелирами, есть только у министров и моей канцелярии. А больше и не нужно. Чернила недешевые к ним, нужны особые, которые пока только в одной алхимической лаборатории и научились делать.

В целом, мы уже окончательно определились с вектором развития и подсчитали примерные барыши, которые должно приносить бывшее Крымское ханство при новой экономической системе.