Падение Левиафана (СИ) - Старый Денис - Страница 20

Тяжелые размышления прервал тихий скрип двери. Из-за ширмы неслышно вынырнула тень секретаря.

— Ваше Величество, прибыл Артемий Петрович Волынский, — бесстрастно доложил Макаров.

Я медленно свернул письмо Натальи, бережно пряча его в шкатулку.

— Фельдъегеря, что с вестями о моей болезни умчался, вернули? — глухо спросил я, не поднимая глаз.

Макаров виновато склонил голову, но голос его остался тверд:

— Не угнались пока, государь. Уж больно прыткий и двужильный малый попался. Две ночи в седле гнал, ни на одном яме не останавливался дольше чем на смену лошадей. Но мы тотчас пустили следом другого, на самых резвых скакунах. Приказ дан жесткий: лететь быстрее ветра, загнать хоть десяток коней, но первого перехватить и пакет изъять.

Знакомая, удушливая волна Гнева уже начала подниматься со дна души, обжигая внутренности. Рука сама собой сжалась в кулак, готовая обрушиться на подлокотник. Но взгляд снова упал на расправленный лист бумаги. На эти безупречные, каллиграфически выверенные строчки, выведенные рукой моей дочери. Кулак медленно разжался.

Я, наверное, глуповато и совершенно не по-императорски улыбнулся, чувствуя, как отступает темная, кровавая пелена. Вот оно — мое единственное безотказное оружие против того звериного бешенства, что отравляет мне кровь.

Двери распахнулись, и в сумрак моего кабинета, пропитанного гарью и запахами лекарств, шагнул настоящий щеголь.

Что ж, поговорим об устройстве Новороссии. В очередной раз пройдемся по пунктам развития края. Подсчитаем деньги, наметим проекты. Мне уезжать, Волынскому водворять в жизнь многое. Но что-то боли мои не дают спокойствия. Хватит ли терпения на разговор?

Киев.

23 июля 1726 года.

Артемий Петрович Волынский умел подать себя так, словно находился не у меня на приеме, в достаточно аскетичном кабинете, а в зеркальной галерее Версаля. Глядя на него, я вдруг поймал странное дежавю. Нет, не мое — это всколыхнулись глубинные, чужие воспоминания прежнего Петра Алексеевича.

Прямо перед глазами встал призрак прошлого: точно так же чванливо, с этаким небрежным высокомерием фаворита держался когда-то князь Василий Васильевич Голицын. Тот тоже обожал это нелепое смешение польского кунтуша и европейского камзола, рядился в пестрые шелка, выглядя как экзотический попугай на фоне суровых военных мундиров. Впрочем, сейчас этот кричащий стиль среди столичной знати считался пиком моды.

Нужно будет серьезно поработать. Слишком уж пестро получается, когда идет соединения польского и европейского платья. Петушиный стиль не для русского мужа!

— Ты чего так вырядился, Артемий? — усмехнулся я, окинув взглядом его расшитый наряд. — Али молодку какую в обозе присмотрел? Боле в таком виде ко мне не являйся. Умеренность в нарядах при службе — это то, что требую я. Пока прощаю, но пока…

Волынский ничуть не смутился, лишь изящно поклонился:

— Никак нет, Ваше Величество, девиц не приметил. Ежели вид мой неуместен сего дня — прикажете, тотчас отправлюсь переодеться. Но… — он запнулся, бросив быстрый, цепкий взгляд на мое осунувшееся лицо. — Позвольте спросить, государь, здоровье ваше… всё ли в порядке?

— Всё со мной, Артемий Петрович, в полнейшем порядке, — отчеканил я, отрезая путь к дальнейшим расспросам. Холодный металл в моем голосе заставил щеголя подобраться. — Ты об этом не беспокойся, я еще вас всех переживу на зло ворогам. Хотя, дай Бог вам долгих лет, конечно. Оставь политесы. Давай к делу!

Волынский мгновенно сбросил маску вальяжного вельможи. Лицо его сделалось по-деловому сосредоточенным. Из-под полы он извлек пухлый том в тисненой кожаной обложке — свой «кроссбух». Один из тех, что я лично вручил высшим сановникам для систематизации государственной машины. Он принялся торопливо перелистывать плотные страницы.

По сути, это был обычный ежедневник из моего прошлого. Сперва мне казалось, что наладить выпуск такой канцелярской безделицы — пара пустяков. Но реалии восемнадцатого века ударили наотмашь. И главной преградой стало то, что нового, упрощенного гражданского алфавита, введенного моим указом перед самым отъездом в Киев, почти никто толком не знал!

Так что этот блокнот стал еще и инструментом принудительного обучения. Первая половина книжицы представляла собой алфавитный указатель, где листы делились строго по новым литерам, заставляя вельмож зубрить новую азбуку.

Вторая же половина была расчерчена на конкретные даты — на каждый божий день. Я завел жесткое правило: внезапно требовать эти кроссбухи на проверку. Брал блокнот и холодно смотрел, чем занимался мой министр, скажем, ровно месяц назад. Можно было проверить, так ли это, было ли дело сделано. Ну а если уж пыль в глаза кто швырнуть хотел, то такие попытки пресекал быстро, будь это даже в ежедневнике самого канцлера.

Любое государственное действие должно было оставлять чернильный след. А утеря этой книжицы, о чем я предупредил крайне доходчиво, приравнивалась к увольнению с волчьим билетом по полнейшей несостоятельности.

Дорогое вышло удовольствие, пахнущее свежей типографской краской и воском. На Печатном дворе мастера, конечно, приобрели колоссальный опыт, ломая головы над моей задумкой. Но себестоимость кусалась. Сейчас один такой ежедневник обходился чиновнику аж в семнадцать рублей! Сумасшедшие деньги. Да, казна делала наценку примерно вдвое, продавая их чиновникам, но процесс оставался дьявольски трудоемким. Наши мануфактуры пока физически задыхались, не в силах массово производить эти вещицы. А на них был спрос. Такой придумки и в Европе не было.

Зато как фантастически заработала мысль у нашего неповоротливого чиновничества! Когда над душой висит угроза царской проверки ежедневника, они с ужасом осознавали, что страницы пустуют… И им приходилось даже в выходные дни делать хоть что-то на благо империи, лишь бы вписать пару спасительных строк. Конечно, без мелких приписок не обходилось. Но куда чаще, скованный липким страхом перед внезапной ревизией из моей канцелярии, ленивый столоначальник с тяжким вздохом отрывал свою пятую точку от кресла и шел реально работать.

Глядя, как Волынский деловито водит пальцем по исписанным столбцам, я усмехнулся про себя. Вот в этом и кроется извращенная, но невероятно действенная прелесть русского самодержавия. Моя ничем не ограниченная власть давала мне право превратить кусок сшитой бумаги в безжалостный хлыст. В неоспоримое доказательство либо радения за Отечество, либо позорной нерадивости, за которой неминуемо следовала расплата.

Стонут, ох как стонут в голос мои сановные мужи! А ведь это только начало. С тех пор, как я железной рукой ввел новые порядки, жизнь их столичная, неспешная и сытая, дала глубокую трещину. Обновленный Устав по службе, который я безжалостно перекроил из старых, еще прежним Петром заложенных уложений, теперь содержал документы первой, непреложной необходимости. И главным орудием этой новой бюрократической пытки стал он — этот самый проклятый ими «царский блокнот».

— Почитай-ка мне, Артемий Петрович, что ты там за последний месяц на благо империи сотворил, — негромко, но веско произнес я.

Волынский откровенно замешкался. Звук перелистываемых плотных страниц в повисшей тишине казался оглушительным. По тому, как неуверенно скользили его пальцы по кромкам, как бегал взгляд, силясь выцепить нужную дату, было предельно ясно: открывал он этот кроссбух далеко не каждый день, и ориентировался в собственном расписании из рук вон плохо.

— Ваше Императорское Величество! — Волынский наконец вскинул голову, картинно прижав руку к груди, и принялся отбивать легкие, изящные поклоны. — Служу токмо на благо Ваше и всей Империи Российской! И, смею заверить, записываю каждый шаг, каждый взмах руки. Давеча сам канцлер изволил проверять мои записи, сделал-таки одно крошечное замечание… Буду безмерно счастлив, коли и Вы, государь, укажете на недочеты, дабы я в ту же секунду смог их исторгнуть!