Падение Левиафана (СИ) - Старый Денис - Страница 13

Решение было простое — приставить кого знающего металлы к барону и все наладилось. Но до простого решения тоже нужно было додуматься. А еще и уметь говорить о своих проблемах.

Корф ушел. Нартов тяжело опустился на табурет, закрыв лицо руками в мозолях.

— Ты прав, Михайло. Металл не выдержит. Даже если он пришлет чистый чугун, мы не отольем цилиндр с такой точностью. Песок в формах дает шероховатость. Пар будет уходить мимо поршня. Мы в тупике. Чертежи обогнали наше время на век. И не ведаю я как сие возможно.

Ломоносов подошел к верстаку, налил себе из ковша теплой воды, жадно выпил. Затем задумчиво посмотрел на исполинский токарный станок Нартова — шедевр механики, способный вытачивать сложнейшие фигуры.

— Андрей Константинович, — голос Михайла зазвучал иначе. Ярость ушла, уступив место холодному, расчетливому блеску. — А что, если не отливать начисто?

— А как же?

— Отольем болванку с запасом. Меньшим диаметром. А потом… — Ломоносов подошел к чертежу, мазнув по нему грязным пальцем. — Разве ваш суппорт на станке не ходит по прямой? Мы сделаем борштангу. Закрепим цилиндр намертво, а резец пустим внутри него! Высверлим чугун, как дуло у пушки, только изнутри, вкруговую. Снимем стружку, заполируем до зеркала!

Нартов замер. Его глаза расширились. Он смотрел на этого вихрастого юнца из Холмогор и видел то, о чем, видимо, знал загадочный Петр. Идею, которая только что прозвучала, европейские механики не могли изобрести десятилетиями.

Старый мастер медленно встал. Подошел к своему станку, провел ладонью по холодной стальной направляющей суппорта. В голове уже вращались шестеренки, выстраивая кинематическую схему небывалого, расточного станка.

— Поршень обмотаем пенькой с салом, прижмем медным кольцом… — Нартов поднял горящие глаза на Ломоносова. — А для крепости добавим в чугун немного олова. Михайло… мы это сделаем. И брось ты свои хождения уже по академикам. Оставайся в мастерской. Такие мысли выдаешь…

— Не можно, дядька! — усмехнулся и смутился от похвалы Ломоносов. — Я еще и в европейский университет буду проситься. Все науки познать хочу.

— Хрен я тебя отпущу, Михайло. И не думай! В ноги государю упаду… Сами выучим тебя, выпишем академиков из Европы.

В полумраке Императорской мастерской, под равнодушным летним солнцем Петербурга, двое людей смотрели на холодную глыбу металла. Они еще не знали, что через месяц этот железный зверь, вздрогнув, испустит первый оглушительный вздох, раскрутит маховик и навсегда переломит хребет старому времени.

Заводы Демидова уже заждались испытаний таких вот махин.

Перекоп.

21 июля 1726 года.

Утро над Перекопом выдалось пыльным и душным, пропитанным кислым запахом сгоревшего пороха и немытых солдатских тел. Но, несмотря на тяжесть походного быта, настроение Петра Петровича Ласси было превосходным. Да и тела солдатские уже сегодня будут мытыми и переодетыми.

За этим, как и за отхожими местами, ямами сбора мусора, смотрят тщательно. На каждых трехстах метрах вдоль линии обороны стоят большие шатры, кое где так и целые избы. Это бани. Обозная служба обязана держать воду горячей и даже пар создавать, иметь мыло и щелочь. Вот и выходит, что когда происходит ротация войск, а это каждые два дня, солдаты моются, переодеваются в чистое, идут на организованный отдых.

Такая война для многих была словно бы курорт. Гоняли тренировками и учениями куда как меньше, чем при интенсивной подготовке в течении года. Пусть не сразу, но теперь система работала почти без сбоев. И не было ни у кого напряжения и накопления усталости.

Оставался лишь только рост напряжения, недовольства от, как многим казалось, бездействия русских войск. Словно бы сложилась патовая ситуация, где и турки не могут и русские не способны. Но это не так…

И Петр Петрович уже понимал, что стратегия нынешняя работает, что вот-вот и должен случится тот самый эффект накопления усталости у врага, проблем с санитарией, с потерями.

Еще накануне фельдмаршал Ласси ждал катастрофы. Ледяной страх сжимал сердце при мысли о том, как отреагирует Государь на ту проклятую, захлебнувшуюся в крови вылазку. Надеяться, что Его Величество, с его пугающе острым, нечеловеческим умом, не поймет истинных причин провала, было глупо. Фельдмаршал Матюшкин, к его чести, не стал топить сослуживца и использовать роковую ошибку Ласси в свою пользу, но Государь все равно разобрался в ситуации досконально.

Проверка Тайной канцелярии прошла тихой, невидимой тенью. Обошлось. Жизнь, расшитые золотом погоны, которые только-только стали внедрять, но у Ласси они были, и голова командующего Южной группировкой войск остались на своих местах. Единственной горькой пилюлей стала утрата абсолютного единоначалия: теперь при равных раскладах последнее слово перевешивающей гирькой ложилось на чашу весов фельдмаршала Матюшкина. Ласси скрипнул зубами, отгоняя эту мысль, и перевел тяжелый взгляд на вытянувшуюся у входа в шатер фигуру.

— Ну, докладывай. Сколько за минувшие сутки турок набили? — голос Ласси прозвучал сухо. — Только без баронских сказок. Приписывать не сметь, лишних не плодить. Мне нужна голая правда и обстоятельства. А то еще приму неправильные решения. Второго такого мне не простят.

Утренние доклады давно превратились в жесткую, отлаженную систему. Перед столом стоял адъютант — серый от недосыпа, с воспаленными от степного ветра глазами. Именно к нему стекались кровавые таллии от «вольных стрелков» — невидимых охотников, методично выкашивающих врага. Каждый заявленный убитый басурманин скрупулезно заносился в реестр, но требовал подтверждения. Для этого вдоль всей линии апрошей, на дистанции в двести-триста шагов, в земляных норах сидели наблюдатели, до рези в глазах вглядывающиеся в бликующие на солнце медные подзорные трубы.

Этот механизм работал не только ради слепой бойни. Анализу подвергалось всё: как падает пробитый пулей турецкий офицер, как мечутся его подчиненные, какие части янычар снимаются с позиций, как спешно расчищается сектор. Ведь даже чтобы

По этой кровавой мозаике, по судорогам вражеской обороны штаб предугадывал удары. Трижды эта математика смерти спасала русскую армию, позволяя вовремя перебросить резервы на угрожаемый участок Перекопа. Разведка боем, которую раз за разом пытались проводить турки, натыкалась на такой плотный свинцовый ливень, что враг откатывался, оставляя на изрытой земле лишь сотни изувеченных тел. Но эти потери врага не учитывались при утреннем подсчете.

— За прошлый день подтвержденных убитых турок — четыреста семьдесят пять человек, ваше высокопревосходительство, — адъютант смотрел прямо перед собой. — Легкораненых, согласно вашему приказу, в роспись не брали. Но точно подтверждено пятьдесят пять тяжелораненых. Из тех, что с пробитыми животами и раздробленными костями… Наблюдатели доносят: эти пока дышат, их оттянули в лазареты, но к ночи могут Богу душу отдадут.

— Те, кто может, тех в убитых уже приписали, — сказал Ласси.

Такая странная цифирь — обилие убитых при пугающе малом числе тяжелых подранков — объяснялась просто и страшно. Свинцовая пуля, выпущенная в цель метким стрелком, сносила половину шеи, рвала внутренности или дробила грудину. И даже если янычары успевали оттащить хрипящего кровью товарища в траншею, до того, как он окончательно предстанет перед судом Всевышнего, в ротных списках он уже числился мертвецом. Жить с такими ранами не приходилось.

Медицина османов сильно уступала русской и, по большей части, сводилась к истовым молитвам Аллаху да прижиганиям. Впрочем, разведка доносила, что кое-где в турецком тылу стали появляться весьма сносные лазареты. Ласси подозревал, что это дело рук не местных лекарей, а нынешних союзников Порты — проклятых французских «советников», чьи уши торчали за каждым османским редутом.

В России же начали тестировать санитарную службу. Пока что было только сто двадцать санитаров-мужчин, и сестер милосердия еще с полсотни. Они и должны были вытаскивать раненных с поля боя, когда работа солдата была — воевать, а не беспокоится за раненого товарища. Но такое получалось осуществить только на одном участке в одну версту, или чуть больше.